— Для столь высокой добродетели ты говоришь довольно свободно.
— Конечно, — ответил он.
— Мне же всегда, — сказала она, — добродетель представлялась скучной, вялой, холодной маской для прикрытия брюзгливого лица или плащом для бескровного тела. Мне больше по душе те, у кого в груди ярким, все обжигающим пламенем горит пылкая мужественность, возбуждающая нас к достойным и сладостным подвигам.
— Такими словами прекрасная дьяволица соблазняла преславного святого Антония, — отвечал Уленшпигель.
В двадцати шагах впереди показалась корчма.
— Ты говорила хорошо, а теперь надо хорошенько выпить, — сказал Уленшпигель.
— Мой язык совершенно свеж, — ответила она.
Они вошли. На сундуке дремал громадный жбан, называемый людьми «брюханом» за огромное брюхо.
— Видишь этот флорин? — сказал Уленшпигель хозяину.
— Вижу, — ответил тот.