Так как Иоос Дамман начал засыпать, стражники растолкали его ударами.
И Катлина говорила:
— Не бейте его, господа, вы разобьете его бедное тело. Он совершил только одно преступление, по любви, когда он убил Гильберта. Я хочу пить, и ты тоже, Ганс, дорогой мой. Дайте ему напиться первому. Воды, воды! Мое тело горит! Не трогайте его, я умру за него. Пить!
— Умри и издохни, как сука, проклятая ведьма! — сказал Иоос. — Бросьте ее в огонь, господа судьи. Пить!
Писцы записывали каждое его слово.
— Ни в чем не сознаешься? — спросил его судья.
— Мне нечего сказать, вы все знаете.
— Так как он упорствует в запирательстве, то он останется на этой скамье и в этих веревках вплоть до нового и полного сознания и будет терпеть жажду и лишен сна.
— Я останусь, — сказал Иоос Дамман, — и буду наслаждаться при виде страданий этой ведьмы на скамье. По душе ли тебе брачное ложе, голубушка?
— Холодные руки, горячее сердце, Ганс, дорогой мой, — ответила Катлина. — Я хочу пить! Голова горит!