Но Ламме, не говоря ни слова, высунул в ответ язык.
И по семь раз в день видели матросы и солдаты, как он подходит с каким-нибудь новым блюдом к монаху и говорит:
— Вот тертые бобы на фландрском масле. Ел ты что-нибудь подобное в твоем монастыре? Рожа у тебя почтенная, у нас на корабле не худеют. Чувствуешь, какие подушки сала выросли на твоей спине? Скоро тебе для спанья не нужно будет никаких тюфяков.
При второй кормежке он говорил монаху:
— Ну, вот тебе koeke-bakken, ушк и на манер брюссельских; французы их называют crêpes, потому что носят их на шляпах в знак траура[62]. А эти не черные, а светлые и в печи подрумянились; видишь, как капает с них масло? Так будет и с твоим пузом.
— Я не голоден, — сказал монах.
— А съесть придется, — ответил Ламме, — подумай, ведь это не ржаные, это ушк и крупичатые, из чистой пшенички, отец мой, отец во толстопузии, это цвет пшеничный, отец мой о четырех подбородочках; вижу, вижу, растет у тебя пятый, и радуется сердце мое. Ешь!
— Оставь меня в покое, толстобрюхий, — сказал монах.
— Я господин над твоей жизнью! — закричал, вскипев, Ламме. — Что же, ты предпочитаешь веревку миске тертого гороха с гренками, которую я тебе сейчас поднесу?
И, явившись с миской, он говорил: