Чтобы сдержать буйную вольницу, еще царь Михаилъ Ѳедоровичъ указалъ построить при устьѣ Яика городокъ, на защиту котораго были высланы стрѣльцы; здѣсь же поселились учужники, ловившіе рыбу на Государя. Но взлюбили казаки этотъ городокъ: онъ запиралъ имъ выходъ въ море, задерживалъ рыбу, что шла снизу. Черезъ нѣсколько лѣтъ, торговый человѣкъ Михаилъ Гурьевъ приступилъ къ постройкѣ каменнаго городка, съ башнями, съ воротами, за что казна уступала ему на 7 лѣтъ рыбныя ловли. Казаки поняли, въ чемъ дѣло, и всѣми способами вредили постройкѣ городка. Однажды донской атаманъ Иванъ Кондыревъ напалъ на казенныя суда, разметалъ дрова, кирпичъ, известку, а самыя суда задержалъ у себя. Наконецъ,, когда городокъ, получившій названіе Гурьева, былъ выстроенъ, казаки напали на нижне-яицкій учугъ, принадлежавшій самому Гурьеву, раззорили его, рабочихъ перезвали на Яикъ. За такія провинности, которыхъ накопилось не мало, но жалобамъ купцовъ и шаха персидскаго, казаки были призваны къ отвѣту. Атаманъ Иванъ Бѣлоусовъ ѣздилъ въ Москву бить царю челомъ. Ему вычитали всѣ вины казачьи, послѣ чего наиболѣе виновныхъ отправили въ Польшу, подъ начальство князя Хованскаго, гдѣ они пробыли 7 лѣтъ. Въ защиту казаковъ надо сказать и то, что они, какъ первые поселенцы въ краѣ, много сами терпѣли отъ хищныхъ сосѣдей. Въ ту пору началось передвиженіе калмыцкихъ ордъ. Онѣ переходили Яикъ и тутъ дѣлились на двѣ орды: одна шла грабить Уфу, Самару, Казань; другая -- къ улусамъ астраханскихъ татаръ. Яицкіе казаки принимали на себя первый ударъ: они же первые и платились своими головами. Множество русскихъ плѣнниковъ перебывало тогда въ рукахъ дикарей. Вскорѣ послѣ того взбунтовались башкиры. Край терпѣлъ отъ безначалія: грабежи и убійства стали дѣломъ обычнымъ. Бѣглые съ Руси съ каждымъ годомъ умножались; они собирались въ шайки и разбойничали но всѣмъ путямъ, какъ морскимъ, такъ и сухопутнымъ. Смута въ прикаспійскомъ краѣ приняла размѣры бунта, когда на челѣ буйной ватаги проявился лихой атаманъ Стенька Разинь. И яицкіе пристали къ бунту, хотя не всѣ. Они сопровождали атамана во всѣхъ его походахъ, бились за него съ ратными людьми подъ Симбирскомъ, откуда бѣжали къ Самарѣ и далѣе на Яикъ. Ихъ было тогда не больше трехсотъ.
Наступило царствованіе Петра Великаго, и яицкіе казаки явились вѣрными сподвижниками ого походовъ противъ турокъ, шведовъ и восточныхъ народовъ. Къ этому времени относится любопытное сказаніе о богатырѣ Рыжечкѣ. Въ гербѣ уральскаго войска изображенъ казакъ на конѣ, и если вы спросите, кто это? вамъ отвѣтитъ даже малый робенокъ, что это Рыжочка, старыхъ временъ "лыцарь", который выслужилъ Яикъ у батюшки-царя. Сказываютъ старики, что, когда наступалъ шведскій король, Царь просить яицкаго атамана Прохора Митрича привести съ Яика одинъ, либо два полка казаковъ. Въ одну недѣлю снарядили два пятисотенныхъ полка, отслужили молебенъ и пошли подъ Полтаву. На вѣстяхъ у атамана быть въ ту пору маленькій человѣкъ, но прозванью Рыжечка. Пришли казаки подъ Полтаву, а шведъ ужо успѣть упредить Царя: застроилъ лучшія мѣста шанцами да батареями, а тутъ на бѣду измѣнилъ хохлацкій гетманъ Мазепа. Царь было закручинился, какъ прибѣгаетъ отъ шведа посыльщикъ: не угодно ли кончить споръ поединщиками? -- "Давай Богъ! Это намъ на руку", сказалъ Петръ Первый. У шведа же заранѣе былъ припасенъ носилщикъ, изъ-за моря вывезенъ: ростомъ чуть не съ колокольню, въ плечахъ -- косая сажень. Обрядили его въ кольчугу и въ латы, посадили на коня -- конь то сущій слонъ -- и того покрыли панцырной попоной. Наши думали, что это башня на колесахъ, а не человѣкъ. Петръ Первый и самъ видитъ, что такому чудовищу трудно подыскать супротивника, однако все-таки велѣлъ кликать кличъ: нѣтъ ли гдѣ охотника?-- Разослалъ Царь всѣхъ своихъ адъютантовъ, всѣхъ генераловъ и думчіихъ сенаторовъ,-- и .всѣ воротились ни съ чѣмъ: не находится охотника! Тогда Царь повернулся къ своей свитѣ: "Изъ насъ, господа, нѣтъ ли кого?" -- Ни гу-гу, всѣ молчать, другъ за дружку хоронятся. Не вытерпѣлъ Царь, самъ поскакалъ но всѣмъ полкамъ, а въ это самое время подошелъ съ казаками Прохоръ Митричъ и пристроился возлѣ крайняго армейскаго полка. Царь лишь увидѣлъ ихъ, подъѣхалъ и, разсказавъ въ чемъ дѣло, самъ окликнулъ: "Нѣтъ ли между вами охотника?" -- "Я охотникъ!" крикнулъ тоненькимъ голоскомъ Рыжочка, выскочивъ изъ фронта. Царь взглянулъ на него, покачалъ головой: "Малъ!" говоритъ. Три раза Царь объѣзжалъ падки; но никто не окликался, кромѣ Рыжечки. "Что буду дѣлать?" говорить Царь:. "отказаться отъ поединка -- вся Европа будетъ смѣяться; пустить этого малыша -- заранѣе все пропало!" -- Рыжочка стоялъ тутъ же, слышалъ царскія слова и вверни отъ себя: "А Богъ-то что? При помощи Божьей Давидъ побилъ же Голифа!" говоритъ ото Рыжечка, а самъ дрожитъ: геройское сердце, значитъ, въ немъ кипѣло.-- Нечего дѣлать, Царь согласился и лошадь ему позволилъ выбрать, хотя бы изъ царскихъ конюшенъ.-- "Твои лошади, надежа-царь, отвѣтилъ Рыжечка, только для парада хороши, а для ратнаго дѣла,-- не прогнѣвайся за слово,-- никуда не годятся!" Ваялъ Рыжечка лошадь у калмычина, разспросилъ, какія у нея сноровки и махнулъ на ней въ поле. Тутъ встрепенулись, заколыхались обѣ армеюшки -- россійская и шведская. Распустили всѣ свои знамена, заиграли на трубахъ, литаврахъ, разныхъ мусикійскихъ органахъ. Рыжочка воткнулъ на пику палку, замахалъ надъ головой и, подъѣхавъ къ шведскому поединщику, спрашиваетъ у него: "На чемъ хочешь биться: на копейцахъ ли булатныхъ или на сабелькахъ вострыхъ?" -- "По мнѣ на чемъ хоть. Хоть на кулакахъ: я на все согласенъ", говоритъ поединщикъ, и зубы свои онъ оскалилъ. Тутъ Рыжочка потрясъ копьецомъ: "Коли живой будешь, пріѣзжай на Яикъ попробовать наши кулаки, а здѣсь не угодно-ли биться вотъ этимъ!".
Пока шли у нихъ переговоры, Рыжечка успѣлъ высмотрѣть своего противника. На головѣ-то у него была стальная шлычка, шапка такая, по щекамъ и затылку отъ нея спускались желѣзныя дощечки; задняя же дощечка немного оттопырилась, и это Рыжечкѣ на руку. Онъ съѣздилъ смѣнить свою пику, взялъ потоньше, потомъ, какъ подобаетъ христіанскому воину слѣзъ съ коня, повѣсилъ на пику образъ Михаила Святителя, положилъ передъ нимъ 7 земныхъ поклоновъ и раскланялся на всѣ стороны. Повернувшись же въ сторону родного Яика, онъ проговорилъ: "И вы, братцы-товарищи, старики наши и все общество наше почтенное, помолитесь, чтобы Господь соблаговолилъ!" Послѣ того Рыжечка скинулъ съ себя всю одежу, остался только въ шароварахъ да безрукавной фуфаечкѣ, голову перевязалъ отъ барсовымъ платкомъ, рукава у рубахи засучилъ по локоть, перетянулся шелковымъ пояскомъ и, заткнувши за поясъ хивинскій ножъ, взялъ въ руки копьецо. Вспрыгнувъ на лошадку, Рыжечка перекрестился и полетѣлъ на супротивника, точно малый ястребъ на орла заморскаго: "дерзайте людіе, яко съ нами Богъ!" И шведъ помчался, выставивъ копье въ добрую жердь. Когда Рыжечкѣ уже надо было столкнуться, онъ дать вилка вправо, и шведъ, словно быкъ-дуракъ, пронесся мимо. Рыжечка обернулся да хватилъ его копьецомъ въ затылокъ, гдѣ дощечка оттопырилась -- такъ онъ и покатился кубаремъ съ коня. Рыжечка мигомъ соскочилъ на землю, еще того скорѣй отсѣкъ ему голову. Тутъ наша армія возрадовалась зашумѣла, словно волна морская заходила и "ура" закричала. А шведская армія, извѣстное дѣло, пріуныла, затихла, хорунки свои къ землѣ преклонила, словно, голубушка, не солоно похлобала. Только одинъ король, такой безпокойный былъ, не хочетъ покориться: "Подвохъ, подвохъ! кричитъ. Русакъ сзади ударить нашего. Подвохъ!" Тутъ ужъ и Царя взяло за ретивое. Подалъ онъ знакъ къ бою да и скомандовалъ: "Катай, безъ пардона катай! На зачинщика Богъ!" И пошла чесать наша армія шведскую армеюшку, дымъ коромысломъ пошелъ -- всю лоскомъ положила. А король шведскій съ измѣнникомъ Мазепой еле-еле удралъ въ Турецкую землю. Тамъ, говорятъ, они оба въ кабалу пошли къ турку -- туда, значитъ, и дорога...
Когда совсѣмъ успокоились, Царь въ слезахъ и спрашиваетъ: "А гдѣ нашъ малышъ, гдѣ безцѣнный Рыжечка?" -- "Здѣсь", пищитъ Рыжечка -- "А, голубчикъ мой, сокровище мое!" и поцѣловалъ его въ голову, а Рыжечка поцѣловалъ у Царя ручку.-- "Чѣмъ же тебя, друже мой, дарить-жаловать? Говори: ничего не пожалѣю".-- "Мнѣ, надежа-царь, ничего не надо, а, пожалуй, коли твоя милость, наше обчество" -- Царь испрашиваетъ: "Чѣмъ? Говори".-- "Отъ предковъ твоихъ, благовѣрныхъ царей" мы жалованы рѣкою Яикой, съ рыбными лоціями, сѣнными покосами, лѣсными порубами, а грамота на то у насъ пропала. Пожалуй намъ, надежа-царь, за своей высокой рукой, другую грамоту на Яикъ-рѣку". "Съ великою радостью", сказалъ Царь и тутъ же приказалъ секретарю написать при себѣ грамоту на Яикъ-рѣку, со всѣми присущими рѣчками и протоками, со всѣми угодьями на вѣки-вѣчные -- "Еще что? Проси!" сказалъ Царь. Рыжечка и говоритъ: "Еще, надежа-царь, пожалуй насъ, кали милость твоя, крестомъ да бородой". -- Для кого нѣтъ, а для яицкихъ казаковъ есть! отвѣтилъ Царь: пиши, секретарь, что я жалую яицкихъ казаковъ крестомъ и бородой на вѣки-вѣчные".
-- "Это все для общества, говоритъ Царь: а тебя то чѣмъ дарить-жаловать? Проси, ничего не пожалѣю".-- "Позволь мнѣ, кали милость твоя, погулять съ товарищами въ твоихъ царевыхъ кабакахъ, безданно-безпошлинно, недѣльки двѣ".-- Царь улыбнулся и говоритъ: "Развѣ любишь?" -- "Грѣшный человѣкъ: люблю!" -- "Гуляй во здравіе, говорить Царь. А ты, секретарь, напиши ужъ за-одно въ грамотѣ, чтобы водка продавалась на Яикѣ на всей волѣ казачьей".
Круглый годъ прображничалъ Рыжечка съ товарищами въ царевыхъ кабакахъ, странствуя отъ города до города, отъ села до села, пока не вышелъ срокъ открытому листу за царской скрѣпой. Вернулся онъ на Яикъ вдвоемъ съ калмычиномъ, тѣмъ самымъ, который обмѣнялъ ему лошадь. Оба они было на счетъ выпивки молодцы, тягущи; прочіе -- всѣхъ-то было ихъ 12 -- не выдержали, сложили свои головы: кто въ кабакѣ, кто подъ кабакомъ -- такой ужъ народъ безшабашный. А Рыжечка прожилъ на Яикѣ еще лѣтъ 10, да пошолъ по царскому указу съ Бековичемъ въ Хиву; тамъ, голубчикъ, за компанію съ княземъ и всѣмъ честнымъ воинствомъ, сложилъ свою буйную головушку.
Къ походу Бековича-Черкасскаго относится не менѣе любопытное воспоминаніе, сохранившееся въ памяти у старыхъ казаковъ. По ихъ словамъ, вернулось на Яикъ въ разное время какихъ-нибудь 2--3 десятка, не больше; а ушло съ Яика не малое войско, 1 1/2 тыс. казаковъ,-- всѣхъ порѣшили изверги-хивинцы: которыхъ перерѣзали, которыхъ повернули въ неволю, заковали въ тяжелыя цѣпи. Только одному молодому казаку въ тотъ разъ посчастливилось: не видалъ онъ ни рѣзни, ни мукъ мучительныхъ, ничего такого, отъ чего сердце крушится, на части разрывается. На квартирѣ, гдѣ стоялъ казачокъ, пожалѣла его молодая хозяйка,-- спасла душу христіанскую. Въ ту самую ночь, когда хивинцы уговорились задать Боковину и всѣмъ нашимъ карачунъ, хозяйка завела своего постояльца въ садъ, въ глухой, дальній уголокъ, гдѣ сохранила его, пока не подошло время. Напослѣдокъ, когда со всѣхъ мѣстъ хивинцы съѣхались къ хану праздновать богомерзкое торжество надъ русскими, хивинка обрядила казачка въ ихнюю одежду, дала ему провизіи, денегъ, потомъ вывела изъ конюшни самую рѣзвую лошадь, трухменскаго аргамака, и, переданъ его на руки казачку, велѣла ему ѣхать на родимую сторону. Казакъ простился съ ней и за родительскія молитвы выѣхалъ на Яикъ здоровъ и невредимъ. Въ дорогѣ онъ не разъ встрѣчался съ хивинцами. Однажды повстрѣчалось ему нѣсколько хивинцевъ о спрашиваютъ: Кто онъ, куда и зачѣмъ ѣдетъ? А казачокъ притворился нѣмымъ, ничего не говоритъ, а только, мычитъ; потомъ снялъ съ луки уздечку, показалъ ее хивинцамъ, ткнулъ пальцемъ въ гриву и сдѣлалъ знакъ руками -- лошадь-де пропащую разыскиваю. Этого мало. Слѣзъ казакъ съ лошади, провелъ у нея ладонью по лбу -- лошадь-де лысая, хочетъ сказать; нагнулся, провелъ рукой по колѣну -- лошадь, значитъ, бѣлоножка. Хивинцы поглядѣли-поглядѣли на нѣмого, улыбнулись и покачали головами: не видали, молъ, твоего копя!
Потомъ поѣхали, оболтусы, своей дорогой. Казачекъ и радъ, двинулся дальше на родимую сторонушку. Если ему случалось встрѣчаться съ киргизами, отъ нихъ уходилъ вскачь: лошадь-то подъ нимъ ужъ больно была рѣзвая.
Другой казакъ, Трофимъ Новинскій, инымъ манеромъ спасся. Это былъ мужчина пожилыхъ лѣтъ, бороду имѣлъ чуть но до пояса, окладистую, сѣдую. Онъ обрядился татарскимъ муллой, т. е. накрутилъ на шапку 2 куска бязи и въ такомъ видѣ пошелъ странствовать: старый казакъ догадливъ былъ! Куда ни придетъ Новинскій, вездѣ орда встрѣчаетъ его съ почетомъ: напоитъ, накормитъ, на дорогу провизіи дастъ. Въ иномъ мѣстѣ спросить: кто онъ и куда странствуетъ? А Новинскій, чтобъ не выдать себя, опуститъ глаза въ землю, поглаживаетъ свою бородушку да шепчетъ про себя: "Алла, Алла, бисмиля!" Орда и ротъ разинетъ, принимаетъ его за молчальника, пуще прежняго отдастъ ему почтеніе. Случалось, лошадь подъ него давали, провожатыхъ съ нимъ посылали, одно слово: съ почетомъ и встрѣчали, и провожали. Новинскій представлялся самому Петру Первому, на Волгѣ, когда Царь плылъ изъ верховыхъ городовъ въ Астрахань. Царь удивился и спросилъ, какимъ побытомъ онъ, одинъ-одинехонекъ, прошелъ черезъ орду бусурманскую?-- "Бородушка помогла", отвѣтилъ Новинскій.-- "Какъ такъ?" спрашиваетъ Царь и пуще прежняго дивуется.-- "Такъ и такъ, говорить Новинскій: по бородушкѣ меня вездѣ съ почетомъ встрѣчали, съ честью провожали".
-- "Исполать же тебѣ, старинушка, сказалъ Петръ Первый и ласково погладилъ Новинскаго по сѣдой его бородушкѣ. Значитъ, не всуе я пожаловалъ вашу братію, яицкихъ казаковъ, бородой. Умѣете ею пользоваться. Что хорошо, то хорошо! А какъ твое имя, отчество и прозвище?" -- Новинскій отвѣтилъ. Царь съ минуту подумалъ и сказалъ: "Такъ какъ провела тебя черезъ орду басурманскую твоя почтенная борода, то будь же ты отнынѣ навѣки не Новинскій, а Бородинъ".