Чтобы облегчить лошадей, киргизы сбрасывали съ себя верхнюю одежду, выкидывали изъ-подъ себя сѣдельныя подушки, наметы, а иные даже скидывали сѣдла. Ефремовъ съ удовольствіемъ замѣтилъ, что киргизскіе аргамаки видимо притомлялись, тогда какъ его копь чѣмъ больше скакалъ, тѣмъ больше прибавлялъ бѣгу. Онъ продвинулся впередъ и сказалъ Семену Азовскову: "Ты, Сема, бери себѣ голубого, а я возьму краснаго". Азовсковъ, рослый и сильный казакъ, припалъ почти къ гривѣ своего игреняго, набралъ воздуха въ могучую грудъ и, но говоря ни слова, ринулся на "голубого" -- то былъ киргизскій батырь, одѣтый въ голубой чапанъ. Смѣтилъ батырь, что ему не уйти, повернулъ круто аргамака и со всѣмъ усердіемъ ткнулъ Семена пикой. Обливаясь кровью, казакъ опрокинулся назадъ: пика угодила ему въ лобъ, подъ лѣвую бровь. Ловокъ и безстрашенъ былъ Сема Азовсковъ, а не успѣлъ отбитъ удара, опоздалъ! Слѣпились они теперь съ киргизомъ въ рукопашную: крутились-крутились, и оба разомъ свалились на-земь. Тутъ какъ орлы наскакали казаки, вмигъ прикололи голубого. Тотъ богатырь, что былъ въ красномъ чапанѣ, бросился было на помощь товарищу, но за нимъ уже слѣдилъ Ефремовъ и на ходу пронизалъ его пикой. Остановились казаки, перевязали Азовскову рану -- бѣднягѣ было очень плохо -- и, давши ему оправиться, поскакали дальше. Между тѣмъ, киргизы раздѣлились на двѣ партіи: одна партія взяла вправо, другая -- влѣво; всей командой казаки повернули за послѣдней. Начинаютъ нагонять опять. "Вотъ, думаютъ, скоро будетъ работа!" Только они это подумали, киргизы скрылись въ лощину. Подъѣхали казаки къ лощинѣ -- что за чудо?-- вся лощина занята непріятелемъ, сотни на четыре, если не больше, и множество значковъ.-- "Слѣзай, ребята!" прогремѣлъ голосъ Ефремова. Въ одно мгновеніе казаки попадали съ лошадей, сомкнули ихъ въ кучку, переплели поводьями, а сами взялись за винтовки. Какъ коршуны вылетѣли ордынцы, издавая пронзительные крики; знаменосцы держали высоко свои значки, прочіе изготовились разить пиками, торчавшими изъ-подъ мышекъ. Казаки, прижавшись къ лошадямъ, выпалили съ колѣна морозъ ружье, и тотчасъ 10, по то 16 всадниковъ опрокинулись навзничь. Азіатская прыть сразу пропала. Завидя кровь, киргизы растерялись, удалились, послѣ чего только самые храбрые джигиты рѣшались подъѣзжать поближе, а остальные лишь кричали да попу кивали. Мѣткія пули, между тѣмъ, свое дѣло дѣлали. Вотъ свалился самый главный, до сихъ поръ неуязвимый "батырь", надоѣдавшій казакамъ хуже, чѣмъ оса. Много пуль въ него попало, а онъ все гарцовалъ да гарцовалъ въ своемъ панцырѣ, прикрытомъ халатомъ, пока казакъ Трифонъ Михалинъ не изловчился да не попалъ ему въ лобъ: не вздохнулъ батырь. Тутъ киргизы окончательно присмирѣли, отъѣхали еще дальше и стали пускать стрѣлы, а у кого были ружья -- пощелкивать, пулями. Ни пули ихъ, ни стрѣлы не дѣлали вреда казакамъ, но лошади пугались, могли разстроить ихъ защиту. Кромѣ того, истомленные дальней ѣздой, казаки сидѣли въ осадѣ часовъ 5 или 6. Сначала они посматривали назадъ, въ свою сторону, не покажется ли выручка; но ничего не видя, кромѣ голубого неба и сѣрой земли, бросили и смотрѣть. Солнце скоро скрылось, наступала ночь, надо было спасаться, пока еще но стемнѣло. Поднялись казки и тѣсной кучкой, шагъ за шагомъ, стали подвигаться къ Яику, по временамъ отстрѣливаясь и ведя за собой связанныхъ "по шеямъ" лошадей. Киргизы разступились-было въ надеждѣ, что казаки пойдутъ на утекъ; но они слишкомъ опытны, чтобы поддаться на такую грубую уловку, и продолжали тихо отступать, по прибавляя шагу. Прошли такимъ образомъ съ версту.-- "Наши, наши!" закричали нѣсколько голосовъ сразу, завидя передъ собой всадника. Красноярцы запрыгали отъ радости и разомъ грянули "ура!" да такъ громко, что киргизы остановились въ ожиданіи атаки.-- "Постойте, братцы, радоваться, сказалъ сурово Ефремовъ: всмотритесь-ка вы хорошенько, кто это?" -- казаки вглядѣлись и ахнули отъ удивленія: въ одинокомъ всадникѣ они скоро признали Нефеда, того самаго, котораго покинули на берегу Яика. Ему, какъ забракованному, стало стыдно; казаки засмѣяли бы его самого и весь его родъ до седьмаго колѣна, и вотъ онъ по слѣдамъ товарищей поплелся на своемъ маштакѣ.
Навстрѣчу Нефеду отдѣлилась кучка киргизовъ; онъ повернулъ было въ сторону, но маштакъ еле переступалъ съ ноги на ногу. Тогда Нефедъ палъ на колѣни, выстрѣлилъ и въ то же мгновеніе былъ окруженъ. Ему связали назадъ руки, посадили опять на лошадь и повели въ толпу. По пути Нефедъ что-то кричалъ.-- "Прощай, прощай, товарищъ!" отвѣчали казаки. Больше они его не видѣли. Однако бѣдняга сослужилъ добрую службу. Онъ объяснилъ киргизамъ, что вслѣдъ за нимъ скачутъ сосѣднія станицы, а что самъ онъ ѣхалъ отъ нихъ только передовымъ. Киргизы съѣхались вмѣстѣ, вѣрно на совѣщаніе, потомъ, раздѣлившись по кучкамъ, скрылись въ разныя стороны.
Съ честью, со славой возвращались красноярцы домой, и радость ихъ омрачалась лишь потерей двухъ добрыхъ, товарищей: Сема Азовсковъ на третій день отдалъ Богу душу. А мѣсяца черезъ два пришелъ къ женѣ Нефеда мирный киргизъ съ извѣстіемъ, что тѣло ея мужа лежитъ въ степи, въ такомъ-то мѣстѣ. Послали команду, которая дѣйствительно нашла полусгнившій трупъ. Послѣ уже узнали, что ордынцы отдали плѣнника брату того самаго киргиза, котораго Нефедъ смертельно ранилъ. Пока раненый былъ живъ, Нефеда не трогали, а когда тотъ отъ погори крови умеръ, его братъ зарѣзалъ Нефеда, какъ овцу, и выкинулъ на съѣденіе волкамъ. Горько взрыдала вдова, когда внесли въ осиротѣлую свѣтлицу лишенный человѣческаго образа трупъ ея вѣрнаго друга и кормильца, бѣднаго Нефеда.
III. Пугачевская смута
Между благодѣтельными распоряженіями высшаго военнаго начальства были и такія, которыя вызывали неудовольствія среди казаковъ, возбуждали между ними ропотъ. Вожаками непокорныхъ всегда являлись старые казаки, особенно свѣдущіе въ Св. Писаніи, или начетчики. Они не хотѣли признавать никакихъ перемѣнъ, "новшествъ", хотя бы то было полезно для нихъ самихъ и необходимо для блага государства. Они желали жить по старинѣ, по завѣтамъ и обрядамъ до-Петровской Руси, что было общимъ желаніемъ людей "старой вѣры". А среди яицкихъ казаковъ старая вѣра, до-Никоновская, была въ большомъ почетѣ. На Дону, Яикѣ и южномъ Поволжьѣ находили вѣрное, убѣжище ревнители старины, которымъ грозила опасность въ Москвѣ. Ихъ укрывали въ скитахъ я монастыряхъ Иргизскихъ, Камышъ-Самарскихъ, Узенскихъ, на прибрежныхъ островахъ моря,-- однимъ словомъ тамъ, куда не могъ проникнуть самый ретивый сыщикъ. Но только раскольники, но и подданные, люди всякаго званія находили себѣ здѣсь мѣсто по недостатку рабочихъ рукъ. Еще Петръ Великій призналъ необходимымъ выдѣлить казачье сословіе, для чего велѣлъ произвести перепись всѣхъ наличныхъ казаковъ. Многимъ это не понравилось. Они утверждали, что счисленіе народа -- тяжкій грѣхъ, который навлекъ гнѣвъ Божій и на Давида. Однако ихъ перепиcали, раздѣлили на сотни, на десятки и положили жалованье: полторы тысячи на все войско, котораго оказалось 3,200 чел., да по осьминѣ хлѣба на каждаго. Кромѣ того, Царь отмѣнилъ выборъ войсковаго атамана и сталъ назначать на эту важную должность по своему усмотрѣнію изъ наиболѣе падежныхъ каиковъ. Года за три до воцаренія Императрицы Екатерины послѣдовало утвержденіе ненавистнаго казакамъ "штата": это было новое положеніе, по которому многія дѣла отходили теперь къ оренбургскому губернатору, тогда какъ прежде рѣшеніе ихъ зависѣло отъ войска. Но это все ничего, если бы въ самомъ войскѣ не было злоупотребленій, вооружившихъ казаковъ даже на сопротивленіе властямъ. Между ними издавна стала обозначаться такъ называемая "старшинская" партія, азъ людей богатыхъ, именитыхъ, отцы и дѣды которыхъ занимали разныя почетныя должности; изъ этой же партіи назначались войсковые атаманы, есаулы и вообще всѣ правящіе въ разныхъ случаяхъ. Они же собирали съ казаковъ деньги для уплаты въ казну за пользованіе гурьевскимъ учугомъ, по при этомъ, не забывая себя, требовали вчетверо больше, чѣмъ слѣдовало; отчета же не отдавали по нѣсколько лѣтъ. Войсковой атаманъ самъ держалъ на откупѣ десятинную пошлину, почему тянулъ сторону старшинъ, а если кто очень домогался отчета, того брали подъ караулъ и наказывали. Взаимныя пререканія и жалобы тянулись нѣсколько лѣтъ, пока двѣ партія не озлобилась на другую до того, что между ними возгорѣлась неугасимая вражда. Когда эти жалобы дошли до Императрицы, она повелѣла разобрать ихъ и навсегда прекратить.
На Яикъ выѣхали два слѣдователя: генералъ-маіоръ Траубевбергъ, командующій войсками въ Оренбургской губерніи, и капитанъ Дурново; одинъ со старшинской стороны, другой съ войсковой. Почему-то они медлили, не приступали къ дѣлу, а, между тѣмъ, ненавистные казакамъ старшины продолжали шествовать. Возникъ ропотъ, волненіе. Въ ночь на 13 января 1772 года, улицы и площади Яицкаго городка наполнились вооруженными казаками; старшинская партія пристала къ регулярной командѣ, бывшей на ту пору въ Яицкѣ. На разсвѣтѣ огромная толпа въ нѣсколько тысячъ приблизилась къ дому Дурново и выслала депутатовъ съ требованіемъ, чтобы дѣло ихъ было рѣшено въ тотъ же день. Дурново отвѣчалъ, что все уладить черезъ недѣлю. Толпа, разразившись криками, бросилась разбирать заборъ; въ соборной церкви загудѣлъ набатъ, но которому выступила процессія съ иконами и хоругвями впереди. Подъ прикрытіемъ святыни, казаки всею толпой матча стали напирать. Впереди шли тѣ же депутаты, повторяя свою просьбу повершить ихъ дѣло. Еще два раза Дурново далъ такой же отвѣть, наконецъ, приказалъ выпалить. Разсвирѣпѣвшіе, обрызганные кровью товарищей, казаки овладѣли пушками, смяли драгунъ и ворвались въ домъ. Траубенбергь былъ убитъ, Дурново избить до полусмерти; войсковою атамана Тамбовцева вытащили полуживого на дворъ, гдѣ изрѣзала на куски; большинство казаковъ старшинской партіи также поплатились головами; остальныхъ взяли подъ стражу, а дома ихъ и имущество до-чиста разграбили.-- Черезъ четыре мѣсяца явились войска.
Жестоко поплатились тогда казаки: тюремныя избы, гауптвахты, подвалы домовъ были набиты арестантами; ихъ вѣшали, четвертовали, отрѣзали носы и уши или, по наказаніи плетьми, отправляли въ Сибирь на поселеніе. По окончаніи казней приступили къ водворенію новаго порядка. Круги казацкіе были уничтожены, званіе атамана упразднено, а вмѣсто того и другаго учреждено комендантское управленіе; въ городѣ поставленъ гарнизонъ. Уцѣлѣвшіе отъ погрома старые казаки бѣжали въ степи, гдѣ прятались но скитамъ или въ отдаленныхъ хуторахъ. Они разносили повсюду молву, что наступили послѣднія времена яицкому войску; они говорили о казняхъ товарищей, о гибели привилегій. "Прежніе наши обряды вовсе опровержены, и открылся штатъ, котораго, мы вовсе не желаемъ; вмѣсто войсковаго атамана нами командуетъ полковникъ Симоновъ, изъ регулярныхъ". Такъ они жаловались Императрицѣ. Ропотъ и озлобленіе были въ самомъ разгарѣ, когда разошелся зловѣщій слухъ о появленіи въ войскѣ Императора Петра Ѳедоровича.
Покойный Государь даровалъ при жизни различныя вольности дворянству. Народъ сталъ ожидать себѣ того же. Когда же Петръ Ѳедоровичъ скончался, пошли суевѣрные толки, что онъ не умеръ, но скрылся въ потаенномъ мѣстѣ. Его образъ сталъ излюбленнымъ, особенно среди раскольниковъ, которые увѣряли, что онъ безсмертенъ. По ихъ толкованію Государь живетъ и понынѣ, за Нерчинскими горами, но придеть время, когда онъ объявится во всей силѣ, съ безчисленнымъ воинствомъ, возстановитъ на землѣ истинную вѣру и будетъ царствовать съ "вѣрными" по завѣтамъ прародителей. Въ приволжскомъ и при-уральскомъ краѣ эти слухи стояли тверже, чѣмъ въ другихъ мѣстахъ крещеной Руси, почему среди казачьяго сословія и проявлялись самозванцы. Явился одинъ -- скоро исчезъ, потомъ явился другой. Это былъ донской казакъ Емельянъ Пугачевъ, человѣкъ безграмотный, трусливый, но смышленый, продувной и даже дерзкій; на языкъ бойкій, подъ-часъ то хвастливый, то любившій напускать на себя сиротство. Ни въ его осанкѣ, ни въ обхожденіи ничего не было властнаго, ничего такого, что напоминало бы родовитость или знатность происхожденія. Приземистый мужичокъ, съ лукавыми глазками, черной всклокоченной бородкой, ничуть не былъ похожъ на истыхъ, природныхъ атамановъ Дона и Поволжья, каковы, напримѣръ, Ермакъ Тимофеевичъ или Стенька Разинъ -- ни тѣни ихъ богатырства или удали. Проживая по хуторамъ и уметамъ, Пугачевъ соблазнялъ простодушныхъ казаковъ такими рѣчами: "Я даю вамъ обѣщаніе жаловать ваше войско, какъ и Донское, по 12 рублей жалованья и по 12 четвертей хлѣба; жалую васъ рѣкою Яикомъ и всѣми притоками, рыбными ловлями и землею, угодьями, сѣнными покосами, безданно-безпошлинно; я распространю соль на всѣ четыре стороны, вези, кто куда хочетъ, и буду васъ жаловать такъ, какъ и прежніе государи, а вы мнѣ за то послужите вѣрой и правдой". Невѣрующимъ въ его достоинство Пугачевъ показывалъ какіе-то знаки на тѣлѣ, которые онъ называлъ царскими: "Примѣчайте, друзья мои, говорилъ онъ однажды, какъ царей узнаютъ", при чемъ онъ отодвинулъ волосы на лѣвомъ вмѣстѣ, казаки замѣтили какъ бы пятно отъ золотухи, но знака разглядѣть не могли.
-- "Всѣ ли цари съ такими знаками родятся, спросилъ казакъ Шигаевъ, или это послѣ, Божьимъ изволеніемъ, дѣлается?"
-- "Не ваше это дѣло, мои друга, простымъ людямъ вѣдать этого не подобаетъ", хитро увернулся бродяга.-- "Теперь вѣримъ, сказали присутствующіе, и признаемъ въ васъ великаго Государя Петра Ѳедоровича". Тутъ находились Чика, онъ же Зарубинъ, Караваевъ, Шигаевъ и Мясниковъ.