Дюмурье скакалъ, сломя голову, изъ одной деревни въ другую, скликая на битву пировавшихъ пановъ. Они поспѣшили къ Ландскронѣ, гдѣ на гребнѣ Карпатскихъ горъ заняли крѣпкую позицію. Лѣвый флангъ этой позиціи упирался въ замокъ, пушки котораго хорошо обстрѣливали и безъ того трудный подъемъ на высоты; центръ и правый флангъ были прикрыты двумя рощами, занятыми французскими егерями, съ двумя пушками; еще правѣе торчали обрывистыя неприступныя скалы. Поляки, кромѣ выгодъ мѣстности, имѣли перевѣсъ и въ силахъ: на 400 чел. больше.
10 мая, на небольшихъ холмахъ, лежащихъ передъ непріятельской позиціей, появился Суворовъ. Орлинымъ окомъ окинулъ онъ расположеніе польскихъ отрядовъ и, не дожидая прибытія остальныхъ силъ, двинулъ казачій полкъ съ приказаніемъ атаковать центръ. Казаки понеслись вразсыпную. Дюмурьо, завидѣвъ эту нестройную толпу, запретилъ полякамъ стрѣлять. Онъ боялся, чтобы Суворовъ не отмѣнилъ свою безразсудную, какъ ему казалось, атаку. Поляки должны были атаковать нашихъ только тогда, когда они, уже разстроенные, появятся на гребнѣ. Однако французъ ошибся. Казаки, взобравшись съ трудомъ на высоту, мигомъ устроились и, безъ всякаго приказанія, помчались лавой дальше, прямо на литовцевъ Оржевскаго и къ отряду Сапѣга. Вслѣдъ за ними уже скакалъ эскадронъ карабинеръ. Поляки сразу дали тылъ. Прискакалъ самъ Дюмурье, работалъ саблей храбрый Сапѣга, чтобы повернуть ихъ назадъ -- ничто не помогало: она же сами убили Сапѣгу, а Оржевскій палъ на казачьихъ пикахъ. Тогда Дюмурье бросился къ гусарамъ. Тѣ, вмѣсто атаки, выпалили изъ карабиновъ и ускакали. Въ это время подошли полки Астраханскій и С.-Петербургскій. Они выбили штыками стрѣлковъ, защищавшихъ рощу, и едва устроились, какъ были сами атакованы конницей Міончинскаго, стоявшаго также въ центрѣ. Отважный полякъ врубился въ ряды гренадеръ, но его скоро ссадили съ сѣдла, а конница отхлынула прочь. Затѣмъ все обратилось въ бѣгство; одинъ Валевскій, занимавшій лѣвый флангъ позиціи, отошелъ въ порядкѣ къ замку. Наши казаки, разсыпавшись по высотамъ, гоняли бѣглецовъ какъ зайцевъ. Сраженіе, на которое возлагалось столько надеждъ, продолжалось всего полчаса; поляки потеряли 500 убитыхъ, двухъ маршалковъ, бросили 2 пушки. Вскорѣ послѣ этого дѣла Дюмурье ихъ покинулъ. Вернувшись во Францію, онъ подалъ королю совѣтъ отказаться вовсе отъ поляковъ: не посылать имъ ни денегъ, ни оружія, не жертвовать напрасно французской кровью.-- Изъ-подъ Ландскроны Суворовъ погнался за Пулавскимъ, который, не участвуя въ битвѣ, надѣялся теперь пробраться въ Литву. Суворовъ разбилъ его подъ Замостьемъ и погналъ казаками дальше, къ Люблину. Безъ артиллеріи, съ остатками разбитаго отряда, Пулавскій видѣлъ, что ему далеко не уйти, и придумалъ такой маневръ: онъ оставилъ противъ русскихъ арріергарды, а самъ повернулъ вправо, обошелъ Суворова и, выйдя у него въ тылу, поспѣшилъ къ Ландскромъ. Суворовъ похвалилъ искусство партизана; даже послалъ ему на память небольшую фарфоровую табакерку. Въ ту пору нашъ отрядъ прошелъ въ 17 сутокъ 700 верстъ безпрестаннымъ боемъ: на двое сутокъ приходился одинъ бой.-- "Это еще ничего, говорилъ Суворовъ, римляне двинулись шибче!"
Какъ уже раньше было сказано, Россія вела одновременно" двѣ войны: съ Польшей и Турціей. Въ то время, какъ 22 т. казаковъ бились за Дунаемъ съ турками и крымцами, нѣсколько полковъ находились на Кубани, а всѣ остальные, еще способные къ службѣ, должны были охранить верховые городки отъ пугачевскихъ шаекъ. Конецъ 1773 и начало 1774 годовъ были самими тяжкими для донцовъ. Домъ въ ту пору обезлюдѣлъ: въ опустѣлыхъ станицахъ бродили лишь древніе старцы, да охали израненные въ бояхъ казаки; многочисленные табунфы лошадей паслись подъ присмотромъ малолѣтокъ. Некому было ни косить, ни пахать. Сиротливо глядѣли поля, гдѣ травы усыхали отъ зноя, а густые посѣвы безжалостно топтали кони и скотъ.
Нѣкогда смертельная борьба съ кубанскими татарами, какъ будто, притихла. Рѣже и рѣже они нападали на казачьи городки; если и случались схватки, то въ глубинѣ задонскихъ степей -- на рѣкахъ Манычѣ, Кагальинкѣ, Еи и другихъ, да и то въ рѣдкость. Съ этой стороны казакамъ полегчало, какъ вдругъ появились у нихъ по сосѣдству непрошеные гости. Въ разгаръ турецкой войны 4 ногайскія орды, кочевавшія въ Бессарабіи, присягнули на подданство русской державѣ. Ихъ поселили на правой сторонѣ Кубани, и сидѣли онѣ смирно, пока крымскій хамъ Девлетъ-Гирей не сталъ ихъ возмущать. По его наущенію три ногайскія орды вызвались итти на Домъ разорять беззащитные городки, а одна, именно Джамбулацкая, не согласилась, осталась намъ вѣрной. Тогда хамъ выслалъ противъ нея своего намѣстника, калгу, а вслѣдъ за нимъ двинулся изъ Тамани и самъ, со всею ордой.
Стоявшіе въ Джамбулацкой ордѣ полковники Бухвостовъ и Ларіоновъ, -- одинъ съ гусарами, другой съ казаками -- бросились навстрѣчу калгѣ и разнесли его скопище послѣ схватки на p. Еи. Ханъ остановился, сталъ выжидать случай. Вскорѣ послѣ того узнаетъ они что съ рѣчки Калалы долженъ выступить большой транспортъ, подъ прикрытіемъ лишь двухъ донскихъ полковъ -- Платова и того же Ларіонова. Ханъ призвалъ на помощь некрасовцевъ, пригласилъ многихъ городскихъ князей, такъ что силы его почти удвоились. Онъ расположилъ ихъ въ скрытомъ мѣстѣ, возлѣ дороги.
Медленно поднимался съ ночлега большой транспортъ, состоявшій изъ множества повозокъ и арбъ. Тутъ находились и больные, перевозился казенный провіантъ, имущество переселенцевъ; ногайцы, пользуясь прикрытіемъ, перегоняли тысячи овецъ, верблюдовъ. Уже кавказское солнце начинало припекать; облако густой пыли скрывало переднія повозки, ушедшія впередъ. Казачьи разъѣзды шныряли по степи, зорко глядѣли въ даль и въ то же время осматривали каждый кустикъ, попутный овражекъ. Вдругъ, они натыкаются на цѣлую орду, скрытую въ глубокихъ балкахъ р. Калалы. Первой думкой казаковъ было спасать свои души, но Платовъ ихъ сдержалъ. Онъ надѣялся устоять, пока не подадутъ помощи. Будущій атаманъ казачьяго войска не растерялся, приказывалъ дѣльно, толково, внушительно. Казаки живо построили таборъ, навалили на земляной валъ кулей и сѣли въ осаду, а въ то же время двое самыхъ доброконныхъ были вызваны оповѣстить Бухвостова. Перекрестились они и стрѣлой вынеслись изъ табора; но на глазахъ казаковъ одинъ свалился, сраженный мѣткой пулей, другой скрылся въ пыли. Было 8 ч. утра, когда татары и горскіе князьки облегли со всѣхъ сторонъ неподвижный таборъ. Вотъ развернулось большое ханское знамя, и орда привѣтствовала его оглушающимъ крикомъ. Отъ одного этого крика могла застынуть въ жилахъ кровь. Испуганные звѣрьки запрятались въ свои норки; встрепенулись степныя птицы, замолкли вверху жаворонки. По ханскому знаку загрохоталъ большой барабанъ; татары, ли половину спѣшившись, пошли ли приступъ. Между цвѣтными куртками и бѣлыми чалмами красовались въ бранныхъ доспѣхахъ рыцарей князья Кабарды, окруженный конными толпами послушныхъ джигитовъ. Лихіе наѣздники выносились впередъ, гарцовали, спускали стрѣлы и снова скрывались, ихъ смѣняли другіе, болѣе смѣлые, которые кружились у самыхъ окоповъ. Таборъ молчалъ, какъ могила. И только, когда забѣлѣли оскаленные зубы крымскихъ разбойниковъ, раздался первый дружный залпъ изъ пушокъ. Заметались ордынцы, многіе въ испугѣ повернули назадъ, другіе съ остервенѣніемъ лѣзли впередъ; князья Кабарды пришпорили коней, Казаки, еще мало выдержавши, выпалили изъ ружей, послѣ чего схватились за пистолеты. Они били на выборъ: ни одна пуля не пропала даромъ. Самые отважные уже стояли на валу, и, кружа саблями, кричали: "Вотъ невѣрные! истребимъ же ихъ, храбрые джигиты!" -- Она напрасно взывали: все остальное воинство удирало въ степь. Переколовши храбрецовъ, защитники свободно вздохнули, но но надолго. Опять забилъ барабанъ, опять татары собрались и повалили на приступъ. Семь разъ они ходили и семь разъ возвращались, съ угрозами, съ проклятіями. Многіе не только побывали на валахъ, но успѣвали врубиться между повозокъ, гдѣ прокладывали путь своими кривыми и острыми какъ бритва саблями. Тогда, покинувъ на валахъ ружья, казаки брались за пики и травили этихъ "батырей", какъ звѣрей по клѣткамъ. Вокругъ земляного вала самъ собой выросъ другой валъ, живой, гдѣ люди и кони, перемѣшавшись, копошились, ерзали, издавали крики, раздиравшіе душу. Но и казаки ослабѣли. не хватало больше мочи: уже сабли притупились, руки опускались. Находило раздумье: не лучше ли сдаться? Раньше ли, позже ли, а татары осилятъ, потому ихъ видимо-невидимо! Только будущій атаманъ хранилъ надежду и не терялъ. обычной бодрости. Обходя казаковъ, онъ повторялъ: "Понадѣйтесь, станичники, на Бога; Онъ насъ, православныхъ, не оставитъ! Постойте за матушку-царицу: она щедро васъ одѣлитъ!" Татары въ это время то съѣзжались, то снова разъѣзжались, и надо было ждать восьмого, послѣдняго приступили какъ зоркій глазъ того же Платова замѣтилъ за рѣчкой облако пыли.
-- Глядите, станичники, у меня что-то мелькнуло; ужъ не наши ли это?-- "Наши, наши!" закричали казаки. Въ тотъ же мигъ слетѣли шапки, наступила тишина: каждый возблагодарилъ Господа за свое спасеніе. Мало-по-малу, изъ облака пыли стали выдѣляться передовые всадники; они неслись во всю конскую прыть, и на глазахъ осажденныхъ понесся цѣлый полкъ казачій Уварова. Вотъ донцы сдержали лошадей, вытянулись въ лаву и съ опущенными пиками ударили на татаръ.-- "На-конь!" скомандовалъ Платовъ, и его казаки покинули таборъ. Татары не выдержали, пустились на утекъ, преслѣдуемые сзади. Верстъ за 6 или за 7 они наткнулись на конницу Бухвостова, спѣшившаго на зовъ. Тутъ было 2 орудія. Изъ нихъ брызнули картечью, послѣ чего гусары приняли невѣрныхъ въ сабли. Тутъ уже вышелъ полный разгромъ: степные хищники спасались въ одиночку;. кто куда глядѣлъ, туда и удиралъ; вся окрестная степь покрылась бѣглецами. На полѣ битвы остались 2 султана, одинъ бей, нѣсколько знатныхъ мурзъ да болѣе 500 наѣздниковъ. А казаки потеряли въ этомъ дѣлѣ 70 чел., считая и раненыхъ. Больше крымскій хамъ не показывался, а ногаи были вскорѣ усмирены Суворовымъ.
Въ то время, какъ казаки отбивались на берегахъ Еи отъ крымской орды, пугачевцы приближались къ границамъ ихъ войска. Еще по первому слуху о томъ, что казакъ Зимовейской станицы, Емельянъ Пугачевъ, дерзнулъ назвать себя именемъ почившаго императора Петра Ѳедоровича, донцы отписали въ столицу, что они "рады свои головы сложить, дабы пресѣчь дѣйства бездѣльника и изверга Пугачова". По Высочайшему указу, домъ, въ которомъ жилъ Пугачевъ, казаки сожгли, пепелъ развѣяли по вѣтру, а семейство Пугачева отправили къ нему въ Казань; Зимовейская станица, по просьбѣ самихъ казаковъ, была перенесена на новое мѣсто и назвала Потемкинской. Между тѣмъ, когда три пугачевскія шайки ворвались въ предѣлы войска, Донъ очутился совсѣмъ беззащитенъ: не было ни людей, ни воинскихъ доспѣховъ, ни снарядовъ. Жители, покинувъ станицы, бѣжали въ лѣса, укрывались въ камыши. Кто же не успѣлъ спастись, того принуждали силой присягать и служить императору Петру Ѳедоровичу; въ случаѣ же сопротивленія, или вѣшали, или безъ всякой жалости убивали. Походный атаманъ Луковкинъ съ трудомъ собралъ 5 1/2 сотенъ, и по большей частью малолѣтокъ. Проскакавъ съ нами 80 верстъ, онъ накрылъ одну шайку въ Етеревской станицѣ, разбилъ ее и тотчасъ повернулъ на Медвѣдицкую, гдѣ, послѣ упорнаго боя, разнесъ другую шайку; третья была разбита въ Пензенской губерніи, на рѣкѣ Боландѣ. За такіе молодецкіе подвиги Луковкинъ получилъ полковничій чинъ, золотую медаль и былъ назначенъ безсмѣннымъ судьей войсковой канцеляріи.
Въ первыхъ числахъ августа самозванецъ приближался къ Царицыну. Между Качалинской станицей, на Дону, и городомъ тянулся въ ту пору земляной валъ, вдоль котораго находились три крѣпостцы и редутъ, вооруженный пушками. Это была такъ называемая "Царицынская линія". Охраненіе ея издавна лежало на донскихъ казакахъ, которые высылали сюда лѣтомъ по 1,200, а зимою но 600 чел. Теперь же ихъ было только 300 чел. съ войсковымъ атаманомъ Василіемъ Перфиловымъ. Царицынскій комендантъ, полковникъ Циплетевъ, готовился дать отпоръ. Онъ разставилъ казачьи посты вдоль по Волгѣ до Чернаго Яра; у Ахтубнискаго завода поставилъ заставу изъ пѣхоты, при одной пушкѣ. По всей линіи были устроены маяки: на длинныхъ шестахъ повѣсили пучки соломы. Но въ самомъ Царицынѣ войскъ, можно сказать, не было: 4 гарнизонныхъ роты да 300 вооруженныхъ гражданъ.
Еще надо прибавить, что здѣсь находилось подъ надзоромъ 900 плѣнныхъ турокъ, и все окрестное населеніе участвовало въ бунтѣ. Циплетевъ обратился за помощью къ донцамъ, и донцы откликнулись. Вообще, на первыхъ же порахъ не поддались прельщеніямъ самозванца, и если бывали случаи перехода на его сторону, то, какъ увидимъ дальше, они-то и погубили въ конецъ его дѣло. Около Преображенья дня въ Пловлейскую станицу былъ доставленъ пугачевскій манифестъ, которымъ Донское казачье войско приглашалось "оказать ревность и усердіе для истребленія вредительныхъ обществу дворянъ и явилось бы въ главную армію, за что на первый случай получитъ награжденье, не въ зачетъ жалованъя по 10 p., и впередъ оставлено не будетъ". Василій Малковъ, посадивъ посланныхъ подъ арестъ, манифестъ отправилъ къ царицынскому коменданту, а самъ съ полкомъ выступилъ въ Дубовку. Здѣсь его разъѣзды, окруживъ шайку злодѣя, подъѣзжали къ самому городку и ежедневно хватали по нѣсколько плѣнныхъ. Въ Черкаскѣ въ это время выряжали полки Платова и Павла Кирсанова изъ казаковъ, прибывшихъ съ Кубани на льготу. На 4-й день послѣ Успенія сошлись подъ Царицынымъ полковники Ѳедоръ Кутойкинъ, Михаилъ Денисовъ и Карпъ Денисомъ. Послѣдняго выслали сейчасъ же съ разъѣздомъ къ сторонѣ Дубовки. Мятежники большою толпою выѣхали ему навстрѣчу, и тутъ, на р. Мечетной, произошла первая схватка. Прочіе полковники, выскакавъ изъ Царицына, два раза прогоняли мятежниковъ до самыхъ пушекъ, но подъ напоромъ толпы должны были отступить. Между тѣмъ раненый въ схваткѣ Кутейниковъ попался въ плѣнъ. Потерявши начальника, казаки его полка возроптали, что ихъ покинули, не подкрѣпили изъ города ни пѣхотой, ни конницей. Многіе покинули полкъ и передались мятежникамъ, а двое хорунжихъ, Кранивинъ и Терентьевъ, преклонили передъ Пугачевымъ "хорунгу". Съ ними перешло до 400 казаковъ. Пугачевъ далъ Кранивину 20 рублей, самъ надѣлъ на него серебряную медаль на пестрой лентѣ и назначилъ полковникомъ всѣхъ передавшихся казаковъ. Въ это самое время раненый Кутейниковъ искупалъ грѣхи своихъ станичниковъ. Связаннаго ремнями, его притащили въ обозъ самозванца, гдѣ били дубьемъ, таскали за волосы, послѣ чего, надѣвъ на шею петлю, пытались несчастнаго удавить. Послѣ такихъ мукъ его повели на казнь. По приказанію Пугачева, татаринъ посадилъ Кутейникова на бугоръ и сталъ въ него стрѣлять: разъ выпалилъ -- осѣчка, другой -- то же самое; только за четвертымъ выстрѣломъ попалъ ему въ бокъ. Кутейниковъ свалился въ оврагъ, гдѣ пролежалъ нѣсколько часовъ безъ памяти, но потомъ, выбравшись ползкомъ на свѣтъ Божій, побрелъ къ себѣ домой, въ Качалинскую станицу.