Мало-помалу жеребец пришел в себя. Он стал брыкаться, становиться свечкой. Затем взвился в небо. Брыкаясь и кувыркаясь, он приблизился к небесной тверди. Когда до небесной тверди оставалось семь кулачей (мера длины, равная расстоянию между широко разведенными в стороны руками), жеребец повернул назад и, брыкаясь, спустился на землю. Мидпа удержался, будто прирос к спине лошади.
Теперь жеребец, брыкаясь, бросился в море и опустился на дно. Когда до дна моря оставалось семь кулачей, жеребец повернул назад и, брыкаясь, выскочил на землю. Мидпа не упал, он будто прирос к спине лошади.
Жеребец, брыкаясь, начал спускаться ко дну земли. Когда до дна земли оставалось семь кулачей, он повернул назад и выскочил на поверхность земли. Мидпа опять не упал, он будто прирос к спине лошади.
Жеребец перестал брыкаться и обратился к Мидпе:
– Ты прирос к моей спине крепче, чем моя собственная кожа. Довольно мучить друг друга. Теперь я твой и буду таким, каким ты хочешь. Но не надевай путы на мои ноги, не привязывай меня, а отпусти на волю. Когда понадоблюсь, потряси уздечкой, и я примчусь к тебе быстрее мгновения!
– Нет, так просто я тебя не отпущу! Твое слово неверное, как веревка из крапивы, – сказал Мидпа, не слезая с жеребца.
– Клянусь всеми клятвами мира, примчусь в двадцать раз быстрее молнии, как только тряхнешь уздечкой! – поклялся жеребец.
Мидпа подумал: “Чего ради он будет врать? Если будет верен своей клятве и вернется, значит, он мой. Не вернется – поймаю снова, когда придет к табуну. Вот тогда я ему покажу! Да и сам он, наверное, уже понял, как ему достанется, если обманет”.
Снял с жеребца уздечку и сказал:
– Отпускаю тебя, иди. Но клятву сдержи. Иначе будет тебе худо!