И онъ содрогался и ненавидѣлъ этого будущаго профессора въ нарядномъ кителѣ. Ненавидѣлъ его свѣтскую непринужденность; его красивые глаза и бритый ротъ; его женственныя, отточенныя, холенныя руки; его манеру курить, улыбаться; его изысканную вѣжливость; его неизсякаемую находчивость, съ которой онъ, шутя, отражалъ остроумныя выходки Елены, и особенно -- ту завидную способность его, съ которой онъ умѣлъ умно, ясно и образно говорить на серьезныя темы...
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ.
Одна изъ бесѣдъ на террасѣ, которую случайно засталъ Голощаповъ, произвела на него особенно сильное впечатлѣніе и потрясла его своей неоожиданностью. Это было какъ-разъ послѣ обѣда. Генералъ ушелъ къ себѣ, а на террасѣ оставались Кравцевъ и барышни. Голощаповъ пошелъ къ себѣ -- принести прочитанныя имъ книги Гейне, и, возвращаясь, поймалъ съ полуфразы рѣчь Кравцева:
-- ...ну, ужъ это -- какъ посмотрѣть! Вѣдь, собственно говоря, на эту тему такъ много ужъ сказано, что, право, трудно сказать что-нибудь новое. Хотя, съ другой стороны, нѣтъ ничего и настолько еще темнаго и неяснаго, какъ эта старая, какъ міръ, тема, о которой человѣчество никогда не перестанетъ говорить и спорить, внося въ обсужденіе этого остраго вопроса всю ту жгучую страстность, съ которой люди относятся всегда, разъ только дѣло касается ихъ непосредственно, затрогивая интимныя стороны ихъ личной жизни... Словомъ, этотъ вопросъ, несмотря на свои тысячелѣтнія сѣдины, всегда вѣчно новый. И разбираясь въ огромномъ ворохѣ разнообразныхъ угловъ зрѣнія, трудно не согласиться съ покойнымъ Михайловскимъ, что -- глубже, полнѣй и обстоятельнѣй всѣхъ на эту тему высказался Шопенгауэръ. Я не помню точныхъ выраженій этого, послѣдняго, но въ общемъ -- онъ устанавливаетъ ту точку зрѣнія, что въ вопросахъ любви надо не смѣшивать два совершенно самостоятельныхъ момента. Это -- интересы вида и индивида. Субъективныя переживанія послѣдняго, его личное счастье -- мало интересуютъ мыслителя. Это, такъ сказать, провинціализмы, весь интересъ которыхъ замыкается въ личности. И только интересы вида имѣютъ нѣчто импонирующее и непреходящее. И это, послѣднее,-- интересно, важно и цѣнно. Любовь вѣроломно врывается и въ кабинетъ ученаго, и въ келью монаха, и восторженно кружить голову юноши, не обращая вниманія на тѣ двери, которыя властно отворяетъ она. Ей все. равно: идетъ ли это вразрѣзъ съ установленными принципами и обычаями, ломая всѣ нормы нашихъ многообразныхъ установленій. Ея интересы шире и глубже: она несетъ въ себѣ благо вида, которому совершенно безразлично -- совпадаетъ ли это съ интересами личности, или та приносится въ жертву интересамъ вида. Сила эта ни передъ чѣмъ не остановится, и смѣло перешагиваетъ черезъ всякое препятствіе, не отступая даже и передъ преступленіемъ. И мы, отстаивая свои интересы и судя съ точки зрѣнія своихъ установленій, смотримъ на этотъ поступательный ходъ нашей приспособляемости не дальше даннаго момента, т.-е.-- сквозь призму близорукихъ своихъ соображеній; и часто возмущаемся и возстаемъ противъ того или иного частнаго факта, не зная (да и не имѣя возможности знать) къ какимъ конечнымъ результатамъ приведутъ тѣ или иные дефекты. Мы часто протестуемъ тамъ, гдѣ болѣе умѣстно было бы торжествовать и апплодировать... Вѣдь, въ самомъ же дѣлѣ, кто знаетъ -- какими ломанными линіями и какими вѣроломными путями шли спариванія влюбленныхъ въ длинномъ рядѣ поколѣній нашихъ праотцевъ, чтобы въ концѣ-концовъ пріуготовить возможность рожденія Шекспира и Гете -- этихъ титановъ, во имя появленія которыхъ (и съ точки зрѣнія того же самаго человѣчества) можно было бы заглаза пожертвовать сотнями жизней и тысячами загубленныхъ репутацій... Мы, конечно, не можемъ учитывать и считаться съ этимъ (въ силу даже полнѣйшей невозможности сдѣлать это),-- мы влекомы своимъ компасомъ. Но -- что въ томъ! Космическая воля, которая функціонируетъ въ каждомъ изъ насъ,-- она считаться съ этимъ не станетъ. Она перешагнетъ черезъ всякое "нельзя", и дерзко протянетъ руку къ счастью обладанія тѣмъ, что ей нужно...
И смотришь:
Былъ пажъ, бѣлокурый красавецъ;
Онъ жизнь беззаботно любилъ,
И шелковый шлейфъ онъ повсюду
За юной царицей носилъ...
Ты знаешь ли старую пѣсню?