Положеніе больной (и это понимали и ясно видѣли всѣ) было почти безнадежно. Двѣ раны въ животъ, одна около другой, говорили о порѣзанныхъ кишкахъ; и это, послѣднее обстоятельство, подтверждалось и тѣмъ, что, вмѣстѣ съ кровью, вытекало и содержимое кишекъ. Раны вспухли и обложены были льдомъ.
Катя давно ужъ пришла въ себя, и не отходила отъ сестры.
-- Катя, милая! я умру...-- шептали блѣдныя губы Елены, лицо которой за это короткое время сильно осунулось и было мертвенно-блѣдно...
-- Нѣтъ, нѣтъ! не умрешь ты!-- ободряла ее Катя, цѣлуя ей руки и едва сдерживаясь, чтобы не закричать опять истерическимъ крикомъ, который (она знала это) потомъ не остановишь...
Больная томилась:
-- А что же доктора нѣтъ? И папа? Дали знать Юрію? Я хочу его видѣть...
-- Докторъ вотъ-вотъ пріѣдетъ. И папа, и Юрій... Ко всѣмъ ужъ услали...
ГЛАВА СОРОКЪ СЕДЬМАЯ.
А на крыльцѣ стояли и чутко вслушивались въ тишину ночи Августъ Адамычъ, Яковъ камердинеръ и нѣсколько женщинъ. Ждали доктора. И всѣ хорошо понимали, что каждая минута промедленія уноситъ жизнь больной. И эти минуты казались часами...
Порывы ночного вѣтра колыхали старыя липы, которыя, какъ часовые, стояли съ боковъ крыльца; и листва ихъ тревожно шелестила о чемъ-то... А къ крыльцу, одна за другой, подходили молчаливыя фигуры живущихъ въ усадьбѣ. Между другими, виднѣлось и бритое лицо англичанина -- берейтора...