В фойе — шум. Носовые платки скользят и комкаются на потных щеках и лысинах. Мокрые, растрепавшиеся проборы. Жестикуляция. Пулеметы слов. И удивление, удивление без конца.
„…Чорт возьми, я никогда не думал, что Григорьев проиграет этой машине…“
„…Представьте, когда он пошел конем на h 5, я думал, что у автомата не найдется решающего ответа…“
„…А все-таки, друзья, я совершенно уверен, что играет живой человек…“
„…А оригинальная все-таки штука, вот бы Капабланке с ней сыгрануть…“
„…Шарлатанство…“
„…Какое шарлатанство, когда Зубарев на 27-м ходу сдался…“
„…Товарищи, идите скорей, необыкновенно острое положение“…
… … …
Перед аппаратом — юный маэстро с бременем двадцатилетней мудрости на своих крепких плечах. Он играет по точно разученной партии Ласкер — Рубинштейн, игранной на Международном турнире в Москве два года тому назад.