-- Но это ужасно, докторъ! Содрать съ меня, съ живого кожу! рѣзать на ремни кожу живого человѣка! Это варварство, это средневѣковщина, это достойно Шейлока, венеціанскаго жида.
-- Рана на рукѣ пустяки. Трудность въ томъ, что васъ пришьютъ въ самому себѣ на мѣсяцъ.
-- Я боюсь единственно скальпеля. Кто чувствовалъ, какъ холодное желѣзо входитъ въ живое тѣло, тотъ въ другой разъ, милый мой докторъ, этого не захочетъ.
-- Въ такомъ случаѣ, мнѣ у васъ дѣлать нечего, и вы останетесь на вѣкъ безъ носа.
Этотъ своего рода приговоръ повергъ бѣднаго нотаріуса въ великій ужасъ. Онъ сталъ рвать свои прекрасные бѣлокурые волосы и какъ бѣшенный заметался по комнатѣ.
-- Изуродованъ! -- съ плачемъ проговорилъ онъ,-- на вѣкъ изуродованъ! И нѣтъ никакого средства! Еслибы было какое нибудь лѣкарство, какое нибудь таинственное снадобье, способное возвратить утраченный носъ, я заплатилъ бы за еего на вѣсъ золота! Я послалъ бы за нимъ на край свѣта! Я, еслибъ то непремѣнно потребовалось, снарядилъ бы за нимъ корабль... Но ничего нѣтъ! Къ чему мнѣ мое богатство? Что значитъ быть знаменитымъ докторомъ, когда все ваше искусство и всѣ мои пожертвованія оканчиваются глупымъ ничѣмъ? Богатство, наука -- пустыя слова!
Г. Бернье вставлялъ отъ времени до времени словцо и съ невозмутимымъ спокойствіемъ повторялъ:
-- Позвольте мнѣ вырѣзать кусочекъ изъ руки и я вамъ придѣлаю носъ.
Одно мгновеніе г. Л'Амберъ, казалось, рѣшился. Онъ снялъ фракъ и отвернулъ рукавъ рубашки. Но когда онъ увидѣлъ открытый футляръ и полированная сталь тридцати орудій пытки блеснула передъ его глазами, то онъ поблѣднѣлъ, ослабѣлъ и упалъ, какъ въ обморокѣ, въ кресло. Нѣскольво капель уксуса возвратили ему чувство, но не рѣшимость.
-- Нѣтъ, нечего и думать объ этомъ,-- сказалъ онъ, поравляя платье.-- Наше поколѣніе обладаетъ всевозможной храбростью, но оно безсильно передъ болью. Въ этомъ виноваты наши родители, взростившіе насъ въ хлопчатой бумагѣ.