Довольно будетъ того, если я вамъ скажу, что въ продолженіе 10 лѣтъ жена подарила меня двумя мальчиками и двумя дѣвочками. Она ихъ всѣхъ кормила сама здоровымъ и обильнымъ молокомъ. Мальчики походили лицомъ на меня, дѣвочки же были вылитые портреты матери: такія же хорошенькія, какъ она, небольшаго роста, брюнетки; мальчики были крѣпкаго тѣлосложенія и слишкомъ велики для своего возраста. Всѣ мы крѣпко любили другъ друга. Нерѣдко по утрамъ устраивались прекрасныя прогулки въ длинныхъ рубашкахъ на мою большую кровать, которую докторъ Сазаль прозвалъ "полемъ для маневровъ". Во второмъ этажѣ я имъ устроилъ большой залъ для классныхъ занятій, весь увѣшанный географическими картами, зоологическими рисунками и картинами поучительнаго содержанія, уставленный огромными шкафами изъ свѣтлаго дуба, гдѣ у нихъ всегда были подъ рукой коллекціи для обученія естественной исторіи, руководства элементарной анатоміи, микроскопъ, нѣсколько физическихъ аппаратовъ и, наконецъ, лучшія книги изъ давки Гашетъ и Гетцель. Гимнастическимъ задомъ служилъ мой садъ, а рекреаціоннымъ -- фабрика.

Когда двѣ няни-англичанки и гувернантка изъ Ганновера не могли уже справляться съ дѣтьми, я выписалъ прежнюю начальницу пансіона, г-жу Санталь, и молодаго профессора изъ коллегіи, г-на Еврардъ, но я никогда не слагалъ съ себя права контроля.

Какъ заслуженный наставникъ, я имѣлъ голосъ въ этихъ дѣлахъ; учитель и учительница слушали меня съ большимъ вниманіемъ не только какъ отца семьи.

Я, въ свою очередь, былъ съ ними вѣжливъ и предупредителенъ, но мой глазъ слѣдилъ за всѣмъ; я немилосердно истреблялъ легенды, хотя самыя распространенныя, гипотезы, самыя подходящія, и историческую ложь, самую извѣстную. Основнымъ моимъ правиломъ было не преподавать дѣтямъ ничего такого, чего нельзя объяснить или доказать.

Убѣжденный въ томъ, что сидячія занятія въ извѣстномъ возрастѣ есть безполезное мученіе, я ихъ уменьшилъ даже для мальчиковъ; такимъ образомъ, они занимались два раза по получасу maximum; но они учились цѣлый день, слушая, разговаривая, наблюдая. Кончивъ умственныя занятія, они упражняли свое тѣло. Пьеръ и Жанъ ловко скакали на хорошенькихъ пони. Они нѣсколько разъ падали, но всегда счастливо. Ихъ нравственнымъ воспитаніемъ занимались исключительно мать и я. Мы могли надѣяться, что они не будутъ злы, такъ какъ рождены нами, ни безчестны, такъ какъ они не чувствовали недостатка ни въ чемъ. Но вотъ чего я боялся: глупой гордости и тщеславія, такъ часто встрѣчаемыхъ у богатыхъ дѣтей, и презрѣнія къ стоящимъ ниже по положенію. Никогда бы я не утѣшился, если бы мои сыновья вышли бездѣльниками. Нельзя же было, въ самомъ дѣлѣ, выколоть имъ глаза, чтобы они не видѣли довольства, окружающей ихъ роскоши, нашего авторитета надъ фабричнымъ людомъ. Я старался удалять все, что походило на чванство. У меня были хорошія лошади, но конюшни далеко не были роскошны; экипажи были у насъ простые, упряжь весьма скромная, прислуга малочисленная и безъ ливрей. Въ присутствіи дѣтей никогда не говорилось о деньгахъ, а если они когда и говорили о нихъ или предлагали по этому поводу вопросъ, имъ всегда отвѣчали одно и то же:

-- Папа работаетъ съ утра до вечера, чтобъ прокормить васъ и себя.

Однажды Пьеръ надмѣнно обошелся съ слугою; тогда я замѣтилъ ему, что его отецъ всегда вѣжливо и дружелюбно обходится съ Катериной.

-- Ба,-- возразилъ онъ,-- Катерина у насъ не слуга.

-- Что же, по твоему, слуга?

Онъ почесалъ въ головѣ и, подумавъ, попросилъ меня ему объяснить.