— Нет, нет, Ниночка! Не только то, что возможно, а больше, чем возможно... Ты понимаешь, мне важно, чтобы у вас руки не опустились, иначе... иначе вы и меня и всех тут просто подведете!
— Об этом не беспокойся, Илья, — твердым голосом сказал Мареев. — Мы будем бороться до последнего вздоха.
— А я беру обязательство: сверх последнего вздоха сделать еще три лишних и вызываю Никиту на соревнование, — не мог удержаться, чтобы не побалагурить, Брусков.
— Ну, вот и отлично! Вот и отлично! — радовался Цейтлин, придерживая рукой подрагивающую щеку. — Вы теперь идите и устраивайте свое кислородное хозяйство, а я побегу, дел масса... Ну, до свиданья... Вечерком еще поговорим... И Андрей Иванович вернется из Сталино к тому времени... Не теряйте бодрости. Будьте уверены: все, что надо, сделаем... Обнимаю вас... Бегу...
Но он никуда не убежал. Он тяжело опустился на стул и, поддерживая одной рукой щеку, другой достал свой огромный платок и принялся вытирать покрытое потом лицо.
Он так и остался сидеть в неподвижности, с остановившимися глазами, со скомканным платком в руке.
В аппаратной было тихо. Два члена штаба, радисты, главный инженер шахты «Гигант», руководивший проходкой шахты к снаряду, — все сидели, застыв в глубоком молчании, не зная, что сказать. Через раскрытые окна в комнату врывался смешанный, напряженный гул — лязг железа, шум моторов, крики людей: работа по проходке шахты не прекращалась.
Наконец Цейтлин шумно вздохнул и повернул голову.
— Василий Егорыч, — сказал он одному из радистов, — вызовите из Сталино Андрея Ивановича, скажите, чтобы немедленно возвратился сюда. Через час созывается заседание штаба.
Он с трудом встал, держась за спинку стула.