— Знаете, Виктор Абрамович… а вдруг не примут? А через Орехова все узнают…
— Что значит — не примут? Примут. Я тебе говорю, что примут! Такую вещь? Обязательно напечатают! Я сам скажу редакции! Вот!
Но Павлик отрицательно качал головой: поэт заупрямился. Плетнев пошел на уступку:
— Ну, тогда знаешь что? На подлодке есть еще одна пишущая машинка — у Горелова. Пойди к нему и попроси. Он тебе не откажет.
Павлик просиял:
— Вот это идея! Федор Михайлович мне не откажет. Я сам буду печатать! Я умею писать на машинке. И Федор Михайлович уж никому не расскажет.
На том и порешили.
Павлик провел ночь очень неспокойно и задолго до побудки уже был на ногах.
После завтрака, из деликатности подождав четверть часа — мучительно долгих пятнадцать минут! — он с замирающим сердцем постучал в дверь каюты Горелова. Никто не ответил, и Павлик постучал второй раз.
Горелов появился в дверях хмурый, как будто встревоженный, но, увидев Павлика, улыбнулся: