* * *
Цой плохо провел первую ночь ледяного плена и уже с утра вошел в лабораторию с головной болью. Работа не клеилась. Что-то непонятное, какое-то неосознанное беспокойство уже два дня неотступно донимало его. Это началось с вечера в честь Скворешни. Нет-нет, и вспыхнет перед Цоем злобный взгляд черных, глубоко запавших глаз, испуг и бледность детского лица…
«Какая глупость! — думал он, подвинчивая регулятор в микроскопе. — Какое злопамятство! Из-за мешка… Совсем по поговорке Скворешни: „Велыкий до неба, а дурный, як треба“. Мешок! Притронулись к его мешку!… Экое неуважение!… Какая обида!…»
Цой тряхнул головой. Даже думать об этом стыдно — стыдно за взрослого, серьезного человека!
«Но в мешке ли только дело? А ящичек… Он вырвал его из рук Павлика. Вырвал со злобой и ненавистью…»
Цой устремил в пространство широко раскрытые, неподвижные глаза.
«Что же это за ящичек из пишущей машинки, который таскают за собой во время глубоководных экскурсий? Зачем он там нужен? Да ведь он не выдержит чудовищного давления воды… Однако выдержал… Значит, это не простой комнатный ящичек для запасных частей… А может быть, он действительно был сплющен? Павлик об этом не говорил. Надо спросить у него. Это очень, очень важно…»
Почему это было важно, Цой не мог бы ответить и самому себе.
Он нашел Павлика в каюте Плетнева. Мальчик сидел за небольшим столиком у переборки и что-то записывал в толстую тетрадь. Увидев Цоя, он смутился и закрыл тетрадь.
— Здравствуй, Павлик! Чем это ты занят? — спросил Цой, не зная, как приступить к разговору. Павлик в смущении заерзал на стуле: