— К команде! К команде! — закричал комиссар. — Товарищ командир! Надо сообщить команде!
Его молодое лицо сияло под шапкой седых волос. Он подошел к капитану и, едва сдерживая неповинующийся, срывающийся голос, насколько возможно официально сказал:
— Товарищ командир, разрешите созвать немедленно команду для вашего сообщения!
Капитан положил ему обе руки на плечи, сжал их:
— Ну конечно! Семин, товарищ дорогой! Конечно! И скорее, скорее! Марш, марш!
Он повернул комиссара за плечо и, подтолкнув его к двери, бросил вдогонку:
— Всю команду и всех научных работников!
* * *
В одиннадцать часов, еще возбужденный после ликующего митинга по поводу радиограммы, Марат побежал к Корнееву, чтобы сообщить ему, что ремонт щита и сети управления полностью окончен им и Павликом на три часа раньше, чем предусматривалось графиком.
Марату казалось, что никогда он не работал с таким упоением, с таким восторгом, как сейчас. Ему казалось, что радиограмма была полна не слов, а необыкновенной музыки, которая продолжает звучать до сих пор в его душе. Он бежал по трапам и отсекам, напевая что-то веселое и радостное, не чувствуя ног под собой. И всюду он слышал то тихое мурлыканье, то громкое пение, всюду он видел сверкающие глаза, непроизвольные улыбки.