— Прижимайтесь к стенке, к борту! — закричал зоолог. — Не расходитесь! Павлик! Павлик! Где же ты?
— Арсен Давидович! — опять послышался ровный голос Цоя. — Без перчаток Скворешня здесь мало полезен. Пусть он лучше поищет Павли…
И вдруг все смолкло. Фонарь на шлеме погас. В окутавшей Павлика плотной тьме ничего не было видно, кроме двух сверкающих зеленоватым пламенем, как будто лукавых глаз и всюду вспыхивающих искорок на морских перьях. Павлик чувствовал лишь, что его медленно влекут куда-то, где чуть зеленеет какой-то слабый просвет — выход из трюма.
В диком, непереносимом страхе он забился в своем скафандре и громким, отчаянным голосом закричал:
— Спасите!… Арсен Давидович!… Марат!…
Ответа не было. Проносились обрывки мыслей, и среди них мелькнуло: «Испортилось радио… Почему?… И фонарь. Оба сразу. Почему?»
Вдруг крошечная надежда мелькнула в сознании Павлика: «А может быть, осьминог ничего не сможет сделать со скафандром. Меч-рыба не побила его. Кашалоту не под силу…»
И действительно, он лишь теперь осознал, что не чувствует никакого давления, никаких болей от могучих, вероятно, сжатий гигантского головоногого. Павлик сразу ободрился. Глаза уже привыкли к темноте, и Павлик, осмотревшись, увидел, что осьминог, возвышаясь над ним двухметровым холмом, держит его, опутав тремя гибкими руками, а остальными упирается в дно и ползет к выходу. Гладкое тело и руки легко раздвинули перепутанную завесу водорослей и выскользнули из трюма вместе с добычей.
Снаружи было светлее.
Посмотрев кверху. Павлик заметил над судном легкое серебристое сияние.