После обеда царь и говорит: "Не в угоду ли, Василий Васильевич, со мной в баньку сходить?" -- "Извольте, ваше царское величество, -- отвечает Василиса Васильевна, -- я давным-давно в бане не бывал и больно охоч париться". Вот они и пошли вместе в баню. Поколесь царь Бархат разоблакался в передбанке, она в ту пору успела искупаться, да и была такова. Царь не мог и в бане ее захватить. Василиса Васильевна, вышед из бани, писала меж тем к царю писульку и велела слугам отдать ему, когда он сам выйдет из бани. А в этой писульке было написано: "Ах ты ворона, ворона, царь Бархат! Не умела ты, ворона, сокола в саду соймать! А я ведь не Василий Васильевич, а Василиса Васильевна". Вот наш царь Бархат и остался на бобах: вишь, какая Василиса-то Васильевна была мудрая, да и лепообразная!
Про Мамая безбожного
No 317 [475]
На Русе было на православной, княжил князь тут Дмитрий Иванович. Засылал он с даньёй русского посла Захарья Тютрина к Мамаю безбожному, псу смердящему. Правится путем-дорогой русский посол Захарий Тютрин; пришел он к Мамаю безбожному, псу смердящему. "Давай-примай, -- говорит, -- дань от русского князя Дмитрия Ивановича!" Отвечает Мамай безбожный: "Покуль не омоешь ног моих и не поцелуешь бахил[476], не приму я дани князя Дмитрия Ивановича". Взадь[477] отвечает русский посол Захарко Тютрин:
"Чем бы с дороги молодца напоить-накормить, в бане выпарить, втепор вестей попросить, а ты, Мамай безбожный, пес смердящий (за эвти-то слова раздуй твою утробу толще угольной ямы!), того-перво велишь мыть твои басурманские ноги и целовать бахилы; не след мыть ноги и целовать бахилы русскому послу Захарью Тютрину! Пусть поганый татарин, Мамай безбожный, буде есть вера, целует ноги русского посла Захарья Тютрина!"
Разъярился собака-татарин, рвал свои черные кудри, метал их наземь -- по застолью, княжеские бумаги придрал и писал свои ярлыки скорописчатые: "Когда будет овес кудряв, баран мохнат, у коня под копытом трава и вода, втепор Мамай безбожный будет с святой Русью воевать: втепор мне ни воды, ни хлеба не надо!" Набрал он из татар сильных, могучих богатырей тридцать человек без одного, посылает их на нечестное побоище: "Пошли, -- говорит, -- слуги мои верные, попервее русского посла Захарья Тютрина; дорогой уходите его в темных лесах, в крутых угорах, а тело вздымите на лесину в откормку птицам".
Правится путем-дорогой русский посол Захарий Тютрин; пристигала его темна ночь на бору: не оснащается ночевать -- одно идет вперед. Поутру, на восхожем на солнышке, видит русский посол Захарий Тютрин: выходят из лесу тридцать без одного сильных, могучих богатырей. Не уробил[478] Захарий Тютрин поганых татаровей, захватил оберуч корзоватую уразину[479] и ждет незваных гостей. Ударили татаровья на Захарья Тютрина, поставили на округ[480] доброго молодца. Учал Захарко поворачиваться, учал он уразиной гостей чествовать: кого раз ударит -- грязьёй сделает. Невмоготу стало поганым татаровьям супротивничать русскому послу Захарью Тютрину, учали они конаться[481] ему хорошими речьми: "Отпусти ты нас живьем, русский посол Захарий Тютрин, не посмеем больше перечить тебе!" Глядит Захарко на сильных, могучих богатырей: из тридцати голов без одной остались живы только пять голов, да и те уразиной испроломаны, кушаками головы завязаны; сжалялся он над погаными нехристями, отпустил их к Мамаю безбожному. "Правьтесь, -- говорит, -- скажите, каково обидеть русского посла Захарья Тютрина".
Ударил он своего доброго коня по крутым бедрам: конь по первый ускок сделал сто саженей печатных, вторым ускоком версту промеж ногами проложил, третьего ускока на земле опятнать[482] не могли. Смекнул дело путем-дорогой русский посол Захарий Тютрин: наимал[483] он двенадцать ясных соколов да тридцать белых кречетов; первее того испридрал[484] ярлыки Мамая поганого и писал свои листы скорописчаты; написавши, привязал к птичьим хвостам и примолвил: "Ясные соколы и белые кречеты! Полетите вы ко князю ко Дмитрию Ивановичу в каменну Москву, накажите, чтоб Задонский князь Дмитрий Иванович собирал по городам и селам и по дальним деревням рать-силу несметную; оставлял бы по домам только слепых, да хромых, да малых ребят-недоростков -- их печаловать. А я пойду, накажите, в свое место, стану собирать мохначей, бородачей -- донских казаков".
Поутру было, на всхожем на солнышке, пошли морока[485] по ясну небу, понесли с собой частый, мелкий дождь со буйным ветром со вихорем. Во шуму, во грому ничего не чуть[486] стало, только чуть громкий зык от терема княжеского; Задонский князь Дмитрий Иванович наказал клич кликать по всей Москве белокаменной: "Собирайтесь все князья и бояра, и сильные, могучие богатыри, и все поленицы[487] удалые ко князю во светлый терем на трапезу". Собирались со всех концов Москвы белокаменной все князи и бояра, сильные, могучие богатыри и все поленицы удалые ко князю во светлый терем на трапезу -- послушать его разумных речей, а и того пуще -- посмотреть его очи ясные. Как матерый дуб промеж тонкими кустами вересовыми[488], что вершиною в небо взвивается, -- значит великий князь промеж своими князьями и боярами.
Не золота трубочка вострубила, Задонский князь Дмитрий Иванович стал речь держать: "Воины мои любимые! Не на попойку призывал я вас, не на радостный пир вы ко мне собиралися; собиралися вы ко мне за печальной весточкой: Мамай безбожный, пес смердящий, со всема своима ордами некрещеными, идет святую Русь воевать; будет нам от Мамая-собаки пить горькая чаша! Пойдемте, мои любимые воины, к океан-морю, изладим легкие струги, и побежим мы из океан-моря в море Хвалынское[489] к соловецким чудотворцам: запремся там -- и нечего с нас будет взять Мамаю безбожному, псу смердящему; в другую сторону[490] он нас полонит, очи выкопает и злой смерти предаст".