No 233 [204]
В некотором царстве, в некотором государстве жил царь с царицею, у них был сын Василий-царевич, и был к нему дядька приставлен. Померла царица, остался царевич сиротою. Думает царь: не то сына женить, не то самому жениться? Вздумал сам жениться. Взял за себя молодую жену, и сделалась она в доме полной хозяйкою, Василью-царевичу злою мачехой. Пожил царь с нею несколько времени, заболел и помер; а царица связалась с дядькою. Раз зовет Василий-царевич своего дядьку: "Пойдем по городской стене погуляем". -- "Пойдем, царевич!"
Пошли; гуляли-гуляли, стали с городской стены спускаться, вдруг из каменной башни окликают царевича три голоса -- лев, змей и ворон: "Выпусти нас, Василий-царевич, из неволи! Мы тебя от трех смертей избавим". Спрашивает царевич дядьку: "Слышишь, что у нас на городской стене деется?" -- "Нет, Василий-царевич! Ничего не слышу". -- "А коли не слышишь, чтоб тебе и вовек не слыхать!" Воротились они домой. Вечером рано ложится Василий-царевич спать, а дядьку от себя отсылает; дядька тому и рад, побежал с мачехой тешиться.
Вот царевич переждал сколько-то времени, встал потихоньку, взял железный лом в двадцать пять пудов, вылез в окошко и пошел к городской стене. Ударил раз-другой и разбил башню; вышли оттуда лев, змей и ворон, обступили кругом царевича и стали ему наказывать: "Слушай, Василий-царевич, нашего наказу! Как были у тебя отец да мать родные, долго они искали тебе невесту и таки выискали -- за тридевять земель, в тридесятом царстве высватали за тебя царь-девицу и такой уговор с нею сделали: тебе на иной не жениться, ей за иного замуж не выходить. Уж скоро двенадцать лет, как она ждет тебя -- не дождется. Возьми-ка ты завтра гусли, сядь на корабль и ступай по морю погулять. Как только выедешь в море да заиграешь в гусли, царь-девица сейчас к тебе будет. Только смотри: станет тебя сон клонить, а ты спать не моги! Коли уснешь, она тебя не добудится и назад уедет. Да еще тебе скажем: берегись, Василий-царевич, заутро смерть тебя ожидает". -- "Какая смерть?" -- спрашивает царевич. "Твоя мачеха испечет на змеином сале три лепешки и велит тебе подать; не моги их кушать, лучше в карман положи -- через малое время все зло уведаешь".
Как сказано, так и сделано: взял царевич лепешки, положил в карман и пошел за городскую стену; слышит -- что-то в кармане ползает, сунул туда руку и вытащил ужа, сунул вдругорядь -- вытащил змею, сунул в третий раз -- вытащил лягушку. "Правду сказали лев, змей и ворон; съешь я лепешки -- все бы это у меня в утробе народилося!" Ворочается царевич домой, берет гусли и говорит дядьке: "Пойдем на корабль, поплывем, по морю погуляем". Дядька побежал с докладом к мачехе: "Царевич-де хочет гулять по морю и гусли с собою берет". Говорит ему царица: "Вот тебе медная булавка, воткни ее царевичу в ворот кафтана; тогда он заснет крепким сном, и кто б ни пришел, кто бы ни приехал -- ни за что его не разбудит!"
Дядька взял булавку и пошел с царевичем на пристань, сели на корабль и поехали в открытое море. Василий-царевич заиграл на гуслях; услыхала ту игру царь-девица из-за тридевяти земель, подымала шесть полков, поспешала на свои корабли легкие и пускалась в путь -- к Василью-царевичу. Царевич завидел паруса за три версты и возгласил дядьке: "Это чьи корабли плывут?" -- "А мне почем знать!" -- отвечал дядька да тем временем вынул булавку и воткнул царевичу в ворот кафтана. "Ах! Что-то мне спать хочется", -- проговорил царевич, лег и заснул крепким сном.
Вот наехала царь-девица, спустила с своего корабля сходни на корабль Василья-царевича, сошла к нему, стала его будить-целовать, на полотнах качать, нежные речи приговаривать; нет, не могла добудиться. Говорит она дядьке: "Поклонись от меня Василью-царевичу да скажи ему, чтоб ложился спать с вечера, обо мне не печалился: завтра я опять приеду". Сказала и уехала; как только отплыла царь-девица на версту или две, дядька видит, что теперь до нее голосом кричать -- не докричаться, рукою махать -- не домахаться, взял да и выдернул булавку. Василий-царевич проснулся и стал дядьке рассказывать: "Виделось мне во сне, будто какая пичужечка вокруг меня увивалася да так-то грустно щебетала, что у меня на душе и теперь тошно!" Отвечает дядька: "Не пичужечка то увивалася -- увивалась прекрасная царь-девица, целовала тебя, миловала, на полотнах качала, никак не могла добудиться; уезжая, она приказала, чтобы ты, добрый молодец, ложился спать с вечера, поутру раненько вставал да опять сюда побывал".
Василий-царевич воротился домой и залег спать с вечера; только с горя, со кручины не мог уснуть крепким сном; поутру встал раным-рано и говорит дядьке: "Поедем на корабле прогуляться!" Дядька побежал к мачехе докладывать, что Василий-царевич опять на море собирается и берет с собой гусли звонкие. "На тебе другую булавку, -- говорит ему царица, -- сделай нонче то же самое, что и вчера делал". Дядька взял булавку и пошел с царевичем на пристань; сели на корабль и поехали в море. Василий-царевич заиграл на гуслях, да так нежно, сладко, что и сказать нельзя. Услыхала его игру царь-девица, не могла усидеть на месте, быстро вскочила и закричала громким голосом: "Ай вы, корабельщики! Подымайте якори железные, распускайте паруса тонкие и готовьтесь скорехонько плыть к Василью-царевичу: надо его пораньше застать, пока не заснул непробудным сном".
Понеслись ее корабли по морю, словно птицы быстролетные; за три версты увидал Василий-царевич паруса белые и спросил у дядьки: "Это чьи корабли плывут?" -- "А мне почем знать!" -- отвечал дядька, вынул булавочку и воткнул царевичу в ворот кафтана. Начала дрема одолевать Василья-царевича, умылся он водою холодною -- думал как-нибудь разгуляться! Нет-таки, не стерпел добрый молодец, повалился на палубу и заснул мертвым сном. Приехала царь-девица, спустила сходни на корабль Василья-царевича, сошла к нему, начала его будить-целовать, на полотнах качать; царевич спит -- не пробуждается. Принялась на него брызгать, обливать холодной водою: авось проснется! Нет, ничего не помогает. Царь-девица написала письмецо, положила царевичу на белую грудь, ушла на свой корабль и поехала назад; а в том письмеце было написано: "Прощай, Василий-царевич! Не ожидай меня в третий раз; кто меня любит, тот сам найдет!"
Как только отъехала царь-девица, а дядька увидал, что до нее криком не докричаться, рукою не домахаться, тотчас взял да и выдернул булавку. Василий-царевич проснулся и говорит: "Что б это значило? Во второй раз мне привиделось, будто какая пичужечка вокруг меня долго увивалася". Отвечает дядька: "Не пичужечка то увивалась, увивалася прекрасная царь-девица, целовала тебя, миловала, на полотнах качала, холодной водой обливала, никак не могла добудиться". -- "А что у меня на груди за бумага?" -- "Это она письмецо написала". Василий-царевич раскрыл письмецо, прочитал и слезно заплакал: "Правду говорили мне лев, змей и ворон, чтоб я от сна воздержался; да видно -- чему быть, того не миновать!" Приходит он домой в сердцах великих, берет ружье в белые руки и идет в зеленый сад горе размыкать. На любимой его яблоне сидит черный ворон да каркает: "Кар-кар, Василий-царевич! Не послушался ты, не сумел от сна воздержаться -- вот теперь и пеняй на себя!" -- "Как, -- думает царевич, -- уж и птица надо мной смеяться стала!" Тотчас навел ружье, спустил курок и обломил ворону правое крыло.