С тремя глотками Одина согласны три чана или бочки сомы, выпиваемые Индрою перед битвой с демоном Вритрою, и богатырская вода наших сказок, которую трижды пьют сильномогучие витязи во время борьбы своей с змеями. Представление дождя слюною небесных богов и духов основано на старинной метафоре; лингвистическая связь понятий плевать и дождить указана выше (см. стр. 70). В гимнах Ригведы говорится об Индре, что чрево его, напоённое сомою, воздымается подобно бурному потоку вод и никогда не иссыхает, как слюна во рту[1193]. Оттого с слюной соединяли чародейные и вместе целебные свойства. Наши знахари, произнося заговоры против разных болезней и на изгнание нечистой силы, дуют и плюют по три раза через левое плечо[1194] или на все на четыре стороны: "покуда я плюю, потуда б рабу божьему хворать!"[1195] Слюна и дуновение, как символы дождя и ветра, почитаются целебными и предохранительными от злых духов средствами и в Германии и у новых греков[1196]. Человек с дурным взглядом не в состоянии изурочить того, кто после его сомнительных похвал будет отплевываться[1197]. Лужичане, для предупреждения худых последствий от испуга, советуют три раза плюнуть или пустить мочу (моча = дождь, см. гл. XIII)[1198]. В Швеции крестьяне, переходя в потемках через пото(201)ки, плюют трижды, чтобы избавиться от дьявольского наваждения[1199]. Как ветры рассеивают тучи, а дожди прочищают небо, так, думали, дуновение и слюна могут отстранить влияние демонических сил. Исходя из тех же уст, откуда звучит и речь человеческая, слюна была сближена с словом, получила вещее значение, и тем лете могла отождествиться с шумящим дождем. Особенно любопытна в этом отношении сербская приповедка "Немушти jезик"[1200]: пастух спасает от огня сына змеиного царя и несет его к царю-змею. Дорогою говорит змееныш своему избавителю: "когда придешь к моему отцу -- станет он давать тебе серебра, золота и драгоценных каменьев; ты ничего не бери, а проси только немушти jезик" (способность разуметь язык животных). Пастух послушался совета; царь-змей согласился исполнить его просьбу и сказал: "раскрой рот!" Пастух раскрыл рот, а змеиный царь плюнул ему туда и молвил: "теперь ты плюнь мне в уста!" Пастух исполнил приказ, после чего снова плюнул царь, и так трижды плюнули они друг другу в открытые уста; а затем царь сказал: "теперь ты знаешь немушти jезик, но если тебе дорога жизнь, никому не сказывай про это". Тот же чудесный дар мудрости (= понимания языка животных), по русским и немецким преданиям, достается на долю тем, кто вкусит змеиного мяса или крови, т. е. выпьет живой воды, текущей в жилах змея-тучи. Нельзя не признать за весьма древнее это сопоставление слюны с способностью понимать чужие речи. Как сроднено в языке понятие зрения с понятием света, доставляющего возможность видеть и различать предметы, так точно и понятие слова (звука), излетающего из уст, сроднено с понятием слуха, воспринимающего этот звук: слово, слыть (слую), слава (молва) и слух или слых ("слыхом не слыхать", "носится слух" = молва)[1201]. Далее, так как произнесенное слово есть не только звук, но и выраженная мысль ( гадать = думать в других славянских наречиях значит: говорить, беседовать), то и глагол слышать употребляется иногда в значении: разуметь. Чтобы пастух мог слышать = понимать говор животных, всезнающий царь-змей плюет ему в рот, т.е. передает этот говор из уст в уста. Слюна (= дождь) здесь символ самого слова ( = говора мифических животных, вещающих в грозе)[1202]. Поэтому в наших сказках слюнам придан дар слова; собираясь в бегство, сказочные герои и героини плюют в углах покидаемой ими комнаты, и эти слюны отвечают, вместо беглецов, на предлагаемые вопросы и тем замедляют погоню[1203]. В норвежских и немецких сказках, вместо слюны, дар слова приписан каплям крови[1204]. Великан, повествует норвежская сказка, отдал приказ убить королевича и сварить к обеду, а сам растянулся и заснул. Но у великана томилась в неволе девица, которая и спасает королевича; она взяла нож, обрезала ему палец и выпустила на скамью три капли крови. Потом собрали они старые лохмотья, подошвы и всякую дрянь, побросали в котел, а сами убежали. Великан проснулся и спросил: готово ли кушанье? -- Только начало вариться, -- отвечала первая капля крови. Великан лежал-лежал, опять заснул и спал еще доброе время; ,но вот проснулся и опять спрашивает: готово ли? -- Вполовину готово, -- отвечала вторая капля. Повернулся великан на другой бок и опять заснул и, когда проснулся,-- еще раз спросил: а теперь готово? -- Готово,-- сказала третья капля. Он встал, подошел к котлу и, раздраженный (202) обманом, пустился вдогон за беглецами. Кровь и слюна, таким образом, являются во всех преданиях синонимическими выражениями, заменяющими одно другое. Понятно, что вещая кровь и вещая слюна вполне согласовались с идеею о вдохновительном напитке, наделяющем красноречием и поэтическим даром, и потому нет ничего удивительного, что оба означенные представления связаны с медом Квасира[1205]. Мудрый Один получает три глотка этого напитка за три ночи, проведенные им в горе с дочерью великана, которая соответствует полногрудой wolkenfrau или windsbrant, преследуемой богом бурь и грозы в дикой охоте. Дождевые тучи олицетворялись прекрасными нимфами, и во время грозы нимфы эти вступали в любовные связи с богом-громовником. По индийскому преданию, амриту сберегали облачные жены (Apas). Согласно с скандинавским сказанием о Гуинлёде, греческий миф повествует, что Зевс добивался любви Персефоны; мать (Деметра) скрыла свою дочь в каменной пещере, но Зевс, превратившись в змею, прокрался туда, обольстил Персефону, и она родила от него Вакха. В скандинавском сказании чудный напиток достается Одину, как плод доброжелательства девы, а в греческом фантазия следовала тому древнему воззрению, по которому дождь представлялся рождающимся от сочетания молнии с облаком: Персефона, скрытая в горе, т. е. туча, вступает в связь с Зевсом-змеем, т. е. молнией, и плодом их соития был бог вина: обе вариации мифа о рождении Вакха -- эта и выше объясненная -- имеют, следовательно, совершенно тождественное значение[1206]. Старинный апокриф рассказывает, что Бог по сотворении Адама и Евы позволил им вкушать ото всех плодов, "не повеле (же) ясти виноградного древа, понеже сам Господь того вкусил и в то время бысть сотворена земля украшена". Сатана, завидуя первому человеку, "царствующу в раю в доброте, извернулся червем и прииде к змее и рече ей: пожри мя в себя и внеси в рай"; в раю обвился он "около виноградного древа, и нача сатана змиевы усты глаголати ко Еве: почто не вкушаете виноградного сего древа? и будете убо бози, якоже небесный бог". Адам и Ева вкусили от виноградного древа, "и спадоша с них венцы и одежды светлы"[1207]. Это не более как переделка древнеарийского предания в библейском стиле; как в скандинавском мифе верховное божество в образе змея или червя отымает у демона-великана скрытый им вдохновительный напиток, так здесь напиток этот (виноградный сок) похищается вследствие козней сатаны, который прокрадывается в райские сады в виде червя; как Один и Зевс соблазняют деву, так сатана соблазняет первую жену. О похищении небесной амриты темными демонами в Ведах упоминается весьма часто; подобными же воспоминаниями богаты и сказания всех других индоевропейских народов.
Добытый от Суттунга мед Один дает не только асам, но и людям, если пожелает наделить их мудростию и поэтическим вдохновением. Поэзия поэтому есть дар небесный, и на языке скальдов она называлась кровью Квасира, питьем карликов и асов, сладким вином Суттунга, добычею и изобретением Одина. Раздавателями этого дара были боги: у греков -- Зевс и Аполлон, у германцев -- Вуотан и Браги, у финнов -- Вейнемейнен, у славян, может быть,-- Велес, так как в Слове о полку певец Боян назван "Велесовым внуком". У людей и животных, рассказывает эстон(203)ское предание, был сначала язык, служивший только для житейского обихода, будничного употребления. Однажды все твари были созваны на общий сбор, чтобы научиться праздничному языку в отраду себе и на прославление богов, т. е. песням. Они собрались вокруг горы, на которой росла заветная роща. И вот сошел по воздуху бог пения Ваннемуне (Вейнемейнен) и запел; все внимало ему в тишине, преисполнившись сладостного восторга: ветер позабыл свою резвость и реки остановили свое течение. Но не все слушатели равно понимали и не все равно восприняли божественное пение. Роща уловила шум при нисхождении бога по воздуху, реки вслушались в шелест его платья, ветер усвоил себе самые резкие звуки; из зверей одних поразил скрип колков, а других звон струн; певчие птицы, особенно соловей и жаворонок, переняли прелюдию; рыбы, высунув из воды свои головы по уши, остались навсегда немы; только человек понял все, и потому-то песнь его проникает до глубины души и возносится в самое жилище богов[1208]. Немецкие племена признают Одина творцом поэзии; он -- бог мудрости и поэтического слова, ведающий все таинственные загадки и умеющий разрешать их; он первый научил человека рунам, и Saga (= Сказание) почитается его вещею дочерью, точно так же, как греческие музы -- дочери Зевса и вместе с ним живут на высоком Олимпе[1209]. Сага принадлежала к числу богинь и обитала у студёного ключа (Sokquabeckr); и она, и отец ее ежедневно пили из золотых чаш вдохновляющий напиток; наделяя мудростию, напиток этот должен был сообщать и особенное предвиденье, знание будущего, способность пророчества, почему Сага и музы роднятся с вещими женами (weise frauen) и норнами, которые, сидя у священных источников, определяют судьбы смертных. Водопады и водовороты долгое время считались местопребыванием водяных духов, и по их шуму и стремительности потоков древние предвещательницы предсказывали будущее[1210]. Выше было сказано об источнике великана Мимира, за глоток воды которого Один не подорожил собственным глазом; вода эта сообщала те же духовные дарования, что и мед, приготовленный из крови Квасира: кто пил ее, тот делался мудрым. Сказание о Мимире есть только особая вариация мифа о Квасире. Мимир, хотя и не числился между асами, был существо, одаренное высочайшим разумом; к нему обращались боги за советами и разрешением трудных вопросов. По свидетельству одного предания, асы отправили его к ванам, а те отрубили ему голову и послали ее к асам; Один произнес над нею заклятие -- и голова Мимира осталась вечно нетленною и сохранила дар слова. Один вея с нею разговоры и в случае нужды пользовался ее мудрыми указаниями. Греческая мифология также знает источники, вода которых наделяла поэтическими способностями, таков ключ Кастальский и Иппокрена, текущая из горы Геликона (=тучи) от удара Легасовых копыт (ιπποχρηνη -- криница Зевсова коня)[1211]. Чудесное свойство вдохновлять поэтов, наравне с медом, приписано было и пчелам. Древние называли пчел -- птичками муз[1212]; Пиндару, Гомеру и Эсхилу пчелы принесли дар поэзии: садясь на их уста, они сообщали их речам и песням ту же сладость, какою отличаются соты[1213]; мы до сих пор употребляем выражения: сладкие, медовые речи, сладостное пение (мелодия); греч. μελι -- мед, μελοζ -- пение.
Если с одной стороны в шуме ветров и раскатах грома чудились древнему чело(204)веку звуки божественных глаголов; то с другой стороны он собственный свой говор обозначал выражениями, близкими к картинным описаниям грозы. Слово человеческое вылетает из-за городьбы зубов, как быстрая птичка, и уязвляет ненавистных врагов, как острая стрела; почему Гомер дает ему эпитет крылатого[1214]. Оно льется, как водный поток, и блестит, как небесный свет: речь и река происходят от одного корня ри или ре, греч. ρεω ; мы говорим: течение речи, плавная (от глагола плыть) речь; русск. баять имеет при себе в прочих индоевропейских языках родственные слова с значением света: санскр. bhа, греч. ϕαω, (ϕαινω; припомним выражения: красно говорить, красная речь. Понятия звучащего слова, текучей воды и льющегося света санскрит соединяет в одном корне nad -- говорить и светить, nada -- река[1215]. Под влиянием таких воззрений слову человеческому была присвоена та же всемогущая сила, какою обладают сближаемые с ним божественные стихии. И это до очевидности засвидетельствовано и преданиями, и языком, который понятия: говорить, мыслить, думать, ведать, петь, чародействовать, заклинать и лечить (прогонять нечистую силу болезней вещим словом и чарами) обозначает речениями лингвистически тождественными:
a) В малороссийском наречии гадать-- думать (тавтологическое выражение: "думае-гадае"; сравни великорус, догадался; догадка); польск. gadac, чешек, hadati -- говорить, сказывать (то же у болгар, хорватов и приморских сербов), как и в санскрите gad -- loqui; в литов. gadijos -- называюсь, и с переменою г в ж (сравни: годить -- ждать) zadas -- язык, речь, zodis -- слово, кельт, gadh -- звук, слово; в старинном толковнике неудобь-познаваемым речам гадание объясняется: "съкръвенъ глаголь" = сокровенное, таинственное изречение, загадка, и вместе ворожба; гадать-ворожить[1216].
b) Бая(и)ть -- говорить, рассказывать, байка -- сказка, баюн (баюкон) -- говорун, сказочник, краснобай, прибаутка, баюкать (байкать) -- укачивать ребенка под песню, обаять, (обаить, обаивать) -- обольстить, обворожить, старин, обавник (обаяниик) -- чародей, напускатель "обаяния"[1217]; иллир. bajanie -- заговор, чародейство, песнь, поэтический вымысл, bajan -- чародей, волхв; польск. bajac -- рассказывать сказки, bajacz (bajarz) -- рассказчик, baja -- сказка, bajeczny -- баснословный; чешек. bag, bagar, bagec-- сказочник, bageni-- басня, речь; серб. баjати-- колдовать, баjач -- колдун, баjалица -- колдунья, баjатье -- волшебство. Этими выражениями объясняется и боян Слова о полку = певец, чародей. От глагола баять происходит балий, слово, объясняемое в "Азбуковнике": чаровник, ворожея, а в фрейзингенской рукописи употребляемое в значении врача; бальство -- ворожба[1218].
c) Слова вещать и ведать (ведети) одного происхождения, что доселе очевидно из сложных: по-ведать, по-вещать, по-вестить, имеющих тождественное значение: корень -- санскр. vid (настоящ. вр. vedmi) -- scire, nosse, cognoscere; форма винословная (causativa): vedajami -- facio ut sciat, doceo, narro; vida, vidya, veda, vitti -- знание, vidita, vidvas, vettar -- мудрый, готе. vitan, англос. witan, скан. vita, др.-нем. wizan, др.-прус. waist -- знать. Если станем рассматривать слова, образовавшиеся у славян от корня вед ( = вет, вит, вещ), то увидим, что они заключают в себе понятия предвидения, прорицаний, сверхъестественного знания, волшебства, врачевания и суда-- понятия, тесная связь которых объясняется из древнейших представлений (205) арийского племени. Вече (вечать вместо вещать) -- народное собрание, суд; вещба употреблялось не только в смысле чарования и поэзии, но имело еще юридический смысл, как это видно из чешской песни о Суде Любуши: "vyucene vescbam vitiezovym" -- edoctae scientias judiciales; vitiez, следов., -- судья (в рус. витязь -- сильномогучий герой); сравни нем. vitzig, судья[1219]. Гримм указывает, что старонемецкий язык называет судей и поэтов одними именами творцов, изобретателей (finder, schaffer, scheffen), что напоминает наше выражение: творить суд и правду. В Mater verborum вешчбы истолкованы: vaticinia, а вештец ~ vates, propheta divinus (т. е. вещающий по наитию свыше, по внушению богов); у сербов вjештина-- знание, BJenrran и вjештица -- то же, что у нас: ведун (ведьмак) и ведьма, или синонимические им названия знахарь и знахарка (знахарица, от знать); ведовство и ветьство -- волшебство[1220]. Ведун и ведьма имеют еще другую форму вещун и вещунья (вещица) -- колдун и колдунья[1221], и таким образом являются однозначительными с словами пророк и прорицатель (от реку); пред-вещать-- предсказывать, вития (=ве-дий), вещий-- мудрый, проницательный, хитрый, знающий чары. У Всеслава, рожденного от волхования и обращавшегося в различных животных, вещая душа была в теле[1222]. Летописец, рассказывая, что в. кн. Олег прозван был вещим, прибавляет: "бяху бо людие погани и невеголоси"[1223]: и поганый, и невеглас употреблялись старинными памятниками для обозначения всего языческого, непросвещенного христианством; ясно, что слово "вещий" имело в язычестве религиозный смысл. Этим эпитетом наделен в Слове о полку певец Боян; персты его также названы вещими: "своя вещиа пръсты на живая струны въскладаше, они же сами князем славу рокотаху"; дивная песнь его носилась соловьем в дубравах, сизым орлом под облаками и серым волком по земле[1224], т. е. представлялась в тех же метафорических образах, в каких изображалось небесное пение, заводимое бурными, грозовыми тучами[1225]. Птицы и животные, давшие свои образы для олицетворения ветров, грома и туч, удерживают в народном эпосе название вещих: вещий конь-бурка, вещий ворон, зловещий филин, и проч. По прямым указаниям Слова о полку, Боян был певец, слагатель песен и вместе музыкант, подобно позднейшим бандуристам, кобзарям и гуслярам, которые ходили по селам и на торжищах и праздничных играх распевали народные думы под звуки музыкального инструмента[1226]. Краледворская рукопись говорит о Забое, как о певце, музыканте и приносителе жертв богам. Таким образом с понятием слова человеческого нераздельны представления поэзии, пения и музыки, которым древность придавала могучее, чародейное значение (стр. 169). То же подтверждается и другими свидетельствами языка: (206)
d) Санскр. gad (gadami),-- говорить переходит в литов. gied-mi-- пою, как греч. εποζ,-- речь, слово и τα επη -- поэма, стих; сравни рус. дума (песнь), сказка и басня (от басить-- говорить, побаска-- пословица, басиха-- лекарка, женщина, знающая заговоры[1227], нем. saga; наше слово (от которого и соловей) употреблялось в прежнее время в значении эпического сказания, песни, как очевидно из заглавий старинных произведений[1228]. От санскр. vad -- loqui, sonare, vociferari, vada, vadana -- звук, vadya, vaditra-- музыкальный инструмент; этому корню соответствует греч. υσω, υσεω -- петь, υσηζ -- поэт, αυση -- слово, αυσων -- соловей, кельт, gwawd (gwad) -- хвалебное пение[1229]. С словом vaditra г. Буслаев сближает warito -- народный музыкальный инструмент чехов. Славянское г^сла первоначально означало песнь -- от гддд^, откуда и гусли, звуки которых сопровождают пение (серб. гусле, пол. gesle, чешек, hausle); а потом перешло в понятие волшебства: пол. gusia -- колдовство, guslarz и guslarka-- колдун и колдунья, guslic-- колдовать, лужиц. gusslowasch, gusslowar, готск. hunsi, англос. и сканд. husl -- языческий обряд, жертва[1230]. Сравни рязан. кавник -- колдун и санскр. kavi -- мудрый, поэт[1231], может быть стоящее в связи с древнеслав. коби -- чары.
e) Подобно тому, как с словом баять сочеталось понятие леченья, так сочеталось оно и с корнем vid (ведать): санскр. vaidya -- медик и мудрец, vaidya -- лекарство, литов. waistas -- то же, waistitojis -- медик, серб. видати -- лечить, вида? -- лекарь, илл. is-vidati, is-vidagne -- лечить, леченье, русск. вещетинье (Волог. губ.) -- лекарство, англос. wita, witega, сканд. vitkr, др.-нем. wizago -- чародей, пророк (== ведун). Слово врач от санскр. Ьгй -- говорить (звук б изменился в в, как это случается довольно часто: бой и вой-на, болий и велий и пр.), кельт, bri -- слово, brudiwr -- предсказатель, пророк; от того же корня образовались в русском глаголы: врукати (ворчать, бормотать) и врати (первоначальный смысл: говорить, издавать звуки[1232]); серб. врач -- колдун, заклинатель, предвещатель, как у нас в старину врачевать означало: колдовать. Лекарь (от лек, серб. лиjек -- лекарство), лит. lekorus, готск. lekeis, др.-вер.-нем. lahhi -- medicus, сканд. la'eknir, щв. lakare, дат. lage, анг. leech -- знахарь, ср.-вер.-нем. lachenaere, lachenaerinne -- колдун и колдунья. Народное врачеванье издревле и доныне совершается чрез заговоры и нашептывания;[1233] греки, по свидетельству Гомера, лечили заговорами[1234], римляне употребляли против болезней carmina[1235]; песням и музыке славянское поверье приписывает целебные свойства от телесных и душевных недугов[1236]. Ипатьевская летопись[1237] упоминает о гудце, который мог привораживать зельем (озелить -- околдовать) и песнями: "по смерти же Володимере, оставшю у Сырьчана единому гудьцю... посла и во Обезы, река: Володимер умерл есть, а воротися, брате! пойди в землю свою; молви же ему моя слове(207)са, пой же ему песни половецкия, оже ти не восхочет, дай ему поухати зелья именем евшан". В Патерике Печерском[1238] читаем: "и много от врачев, волхвов же помощи искаше". То же сопоставление встречаем в старинной песне, где жена, притворяясь больною, посылает своего мужа: "ты поди дохтуров добывай, волхви-то спрашивати". Муж приводит к ней скоморохов[1239]. В псковской летописи доктор Бомелий назван волхвом[1240].
f) Оговорить -- напустить на кого-нибудь болезнь недобрыми или не в пору сказанными словами; оговор -- напущенная болезнь, заговор -- заклятие. Точно так же от глагола реку (речь): речить -- заговаривать, колдовать, и сложные с предлогами: воречье -- заговариванье, нашептыванье, урёки, уроки, сурок (осурочить, изурочить) -- сглаз, насланная болезнь, врёк -- болезнь, несчастие, приключившиеся человеку или скотине от чужих слов, от недоброй похвалы. В Архангельск, губ. о недуге, происшедшем от неизвестной причины, говорят: уроки взяли; тот же смысл соединяют и с словом нарок, как видно из клятвы: "нарок бы тя изнырял!" От того же корня: пророк и рок (fatum от fan), речения, связывающие с словом человеческим силу предвещаний и могущество всерешающей Судьбы (=суда божьего); сравни: осуда-- сглаживанье, осудить-- сглазить. Оголцить (=оголосить)-- наслать болезнь оговором или сглазом; от зыкать, зычать (= звучать) происходят: озык -- сглаживанье, озычать -- сглазить, равно как озёва -- порча, озевать -- испортить от зев -- рот (зевать -- раскрывать рот и шуметь, кричать; озёп -- болезнь с испугу или сглазу, озёпать -- сглазить от зепать -- кричать[1241]). В других языках замечаем подобный же переход от понятий говора и пения к колдовству и очарованию: sprechen-- besprechen, singen-- besingen (заворожить), schworen-- клясться, божиться, beschworen -- заклинать и гот. svaran -- respondere, как в латин. jurare -- conjurare, cantare -- incantare; др.-вер.-нем. galstar, англос. galdor, сканд. galdr -- очарование от galan -- canere; англос. spell -- басня, сказание и готе. spill -- заклятие[1242]. Как лат. carmen означает: песнь, заговор, врачебное причитанье и юридическая формула, так сканд. run (руна) имеет весьма широкий смысл: речь, беседа, сказание, песня, лечебное наставление, буква (письмо), загадка, тайна, предвещание, runi -- советник, rundr -- колдун, др.-вер.-нем. гйпёп -- шептать, runazan -- ворчать, бормотать; у финнов runo -- песнь[1243]. От санск. car -- agere, facere, in opere versari (корень этот, по мнению Пикте, сливался первоначально с kar -- facere, откуда и лат. carmen, и литов. kyrti, kereti -- околдовать), образовались слова: abhi-cara -- околдование, abhi-carin -- колдун (сложные с abhi), слав. чара, чаровать, чаровник, чародей, литов. czeray (множ. число) -- волшебство, czeri-ninkas -- колдун[1244]. Слово "чара" употребляется в следующих значениях: волшебное средство, лекарство, отрава (=злое зелье), предвещание, а у чехов сага, carca -- черта. Черноризец Храбр (X в.) говорит: "прежде оубо словяне не имехл. писмен. я" чртами и нарезнм и чтехж и гадахж еще сжщи погани"[1245]. Отсюда видно соответствие славянской чары с скандинавскою руною. Этих данных достаточно, чтобы понять, почему духовенство наше в числе других суеверий восставало и против народной поэзии: "многие человецы (208) неразумьем веруют в сон и в встречю, и в полаз, и в птичий грай, и загадки загадывают, и сказки сказывают небылые, и празднословием и смехотворием души свои губят"[1246].
В самую раннюю эпоху слово, как выражение духовных стремлений человека, как хранилище его наблюдений и познаний о силах обоготворенной природы и как средство для сообщения с богами, резко отделилось от ежедневного обиходного разговора эпическим тоном и стихотворным размером. Священное значение речи, обращенной к божеству или поведающей его волю, требовало выражения торжественного, стройного; сверх того, все народы на первоначальных ступенях развития любят песенный склад, который звучнее, приятнее говорит уху и легче запечатлевается в памяти. Первые молитвы (молить =молыти, молвити) народа были и первыми его песнопениями; они являлись плодом того сильного поэтического одушевления, какое условливалось и близостью человека к природе, и воззрением на нее, как на существо живое, и яркостью первичных впечатлений ума, и творческою силою древнейшего языка, обозначавшего все в пластичных, живописующих образах. От священных гимнов Вед веет истинным, неподдельным духом поэзии; заговоры наши также исполнены мастерскими описаниями природы, в них замечается метр и подчас народная рифма: то же должно сказать и о других произведениях народной фантазии, доселе живущих в устах поселян. Издревле поэзия признавалась за некое священнодействие; поэты были провозвестниками божественной воли, людьми вещими, одаренными высшею мудростию, чародеями и жрецами -- vates. Вдохновение ниспосылалось богами[1247]; они поили своих избранников сладким напитком знания и гармонии, внушали им обаятельные песни, и обращение Гомера к музе далеко не было риторическою фразою -- вроде тех, которыми скрашивались тяжелые оды прошлого столетия, а напротив, вызвано искренним, сердечным верованием. Северные саги предлагают яркие свидетельства о той высокой чести, какая воздавалась некогда скальдам[1248]. В старинной чешской песне Славой говорит брату.