Два дня пробыли мы вместе с Шевченком в Мосевке и, расставаясь, дали слово друг другу повидаться при первой возможности, указав разные местности, где располагали быть в известное время приблизительно. Заезжал он потом ко мне, провожал я его к общим знакомым, и в эти-то поездки я успел поближе всмотреться в эту интересную личность, о которой еще до появления в Малороссии ходили разноречивые слухи. Осторожный ли от природы или вследствие гнетущих обстоятельств молодости, сложившихся такой тяжелой долей, Шевченко при всей видимой откровенности не любил, однако же, высказываться. Мне как-то удалось сразу подметить эту черту, и я никогда не беспокоил его никакими вопросами, пока он сам не начинал разговора. Помню, однажды осенью у нас в доме долго сидели мы и читали "Dziady" Мицкевича. Все давно уже улеглись. Тарас сидел облокотясь на стол и закрыв лицо. Я остановился перевесть дух и покурить. Только что я прочел сцену, когда Густав рассказывал священнику свою последнюю встречу с милой.
-- А що, ти втомивсь і хочеш спать? * -- спросил он меня.
-- Нет, -- отвечал я, -- а хочу покурить.
-- І справді. А зна╓ш що? може б, випить чаю! Так, мабуть, хлопчик спить уже, сердешний.
-- Разве же и без него мы не сумеем. Погоди, я соберу припасы, поставим самовар.
-- От і добре! Порайся ж ти тутечки, а я побіжу по воду до криниці.
-- Вода есть, а на дворе слышишь какой ветер.
-- Байдуже. Хочу пробігатись.
И Тарас Григорович, отыскав ведро, пошел садом. Вскоре ко мне донесся звучный его голос, напевавший любимую тогда им песню:
Та нема в світі гірш нікому,