1 Скитаясь в одиночестве по миру бескрайнему, влача жизнь изгнанника, -- отчего же мне плакать, о ком и по кому, если никто не плачет по мне?
Несколько раз принимался он переводить лирические пьесы Мицкевича, но никогда не оканчивал и разрывал на мелкие куски, чтобы и памяти не осталось. Иные стихи выходили чрезвычайно удачно, но чуть какой-нибудь казался тяжелым или неверным, Шевченко бросал и уничтожал все предыдущие строфы.
-- Мабуть, сама доля не хоче, -- говаривал он, -- щоб я перекладав лядські пісні.
В 1844 г. расстались мы надолго. Случай увлек меня на Кавказ и Закавказье, где величественная природа и совершенно незнакомый край с его диким населением поглотили все мое внимание. Я не имел вестей о Шевченко, но везде, где находил несколько украинцев, в кругу ли чиновников или в каком-нибудь полку, везде встречал я истрепанные экземпляры "Кобзаря" и "Гайдамак" и полное, искреннее сочувствие их автору.
По возвращении на родину я встретился с Тарасом Григорьевичем в уездном своем городе, чрез который он проезжал из Миргорода, где сошелся с Лукьяновичем. Шевченко хлопотал о подорожной, и как время было после полудня и все городские власти спали по обычаю после обеда, то и не представлялось возможности исполнить его желание. Получение подорожной действительно у нас обставлено весьма стеснительными формами для проезжего. Я предложил Шевченку заехать ко мне, погостить день-другой, а потом обещал доставить его куда надобно. Он спешил к Закревскому, но тотчас же принял мое предложение, и мы отправились в Исковцы. Тарас Григорьевич рассказал мне, что сблизился с Виктором Алексеевичем, который не сложил еще с себя звания старшины общества мочеморд и подвизался в нем с успехом во славу Бахуса. При этом он сообщил мне множество анекдотов. В два дня Тарас Григорьевич прочел мне несколько своих сочинений. Дивные вещи были у Шевченко. Из больших в особенности замечательны "Иоанн Гус", поэма, и мистерия без заглавия. В первой он возвысился, по моему мнению, до своего апогея, во второй, уступавшей "Гусу" по содержанию, он рассыпал множество цветов чистой украинской поэзии...
Шевченко рассказывал мне, что прочел все источники о гуситах и эпохе, им предшествовавшей, какие только можно было достать, а чтобы не наделать промахов против народности -- не оставлял в покое ни одного чеха, встречавшегося в Киеве или других местах, у которых расспрашивал топографические и этнографические подробности.
Считаю обязанностью упомянуть об одном обстоятельстве, которое освещает с чрезвычайно важной стороны личность Шевченко. Напечатано было его русское стихотворение "Тризна". Он нашел его у меня и засмеялся своим симпатичным смехом.
-- Ти читав? -- спросил он и на утвердительный мой ответ прибавил: -- От треба було вискочить як Пилип з конопель. Чому не писать, коли сверблять руки, а друкувать не годилось.
-- Говоря правду, ты лучше пишешь по-нашему.
-- От спасибо А дехто хотів одурить мене, зачепить, знаiтш, авторське самолюбіiт, так я ж і сам бачу. Швець знай своiт шевство, а у кравецтво не мішайся, -- прибавил он с улыбкою.