Никому ее не отдам...
Подруги с восторгом разглядывали ее браслеты и ожерелья, ее подвески из янтаря, куда более крупные и красивые, чем те, что оставила покойная Кумба своей дочери.
Но Кхари-Гайе умело избегала ответов и, наоборот, сама все время расспрашивала о том и о сем, об умерших и о живых, о стариках, о мужьях подруг и обо всех их детях, рожденных с тех пор, как она покинула деревню. Подруги сгорали от любопытства, но Кхари-Гайе ничего им не говорила.
И тогда самые настырные принялись за детей. Они их заласкивали и закармливали, но на все их вопросы сын Кхари-Гайе отвечал все время одно и то же:
— Кхам! Я не знаю!
Ибо он уже слышал от своего отца, что за «кхам» (я не знаю) никому еще не отрубали голову и никого еще не бросали в темницу.
Но его сестра держалась только до шестого дня. А на шестой день язык ее развязался, и она рассказала все, что могла,— а это было немало! — подругам своей матери. И подруги, разумеется, не смогли удержать языки ночью рядом со своими мужьями.
И вот мужья отправились утром на берег Большой реки, и один из них запел, призывая князя:
Ферр гу догг!
Ферр гу догг!