— Вижу, ты, Доуга, как сидел, так и сидишь. Что, не дашь мне поживиться? Эх, простофиля ты, простофиля. Нашел кому клясться — женщине! Да ни одна женщина такой клятвы не стоит!
Но Доугу не разубедить, не предаст он Камале ни за что на свете. Снова ни с чем пришлось ястребу убираться.
И на третий день прилетел, думал, надоест парню истуканом подле мертвого тела сидеть, авось отдаст его ястребу. Да напрасно. Прилетел на четвертый день и говорит:
— Видно, друг мой, не удастся мне ничем поживиться. Что ж, не хочешь с этой никчемной женщиной расставаться — не надо. Так и быть, верну я ей жизнь, только крепко помни мои слова: неверны женщины. Сам в один прекрасный день убедишься.
Сказал так, слетел с ветви да прямо девушке на грудь. Приложил клюв к ее устам и дохнул три раза. Потом взмахнул крыльями и исчез в вышине.
Смотрит Доуга — глазам своим не верит: вздохнула Камале и глаза открыла. Приподнялась, обняла Доугу. Подхватил он ее на руки и домой понес. И устроили пиршество на всю деревню, горе-печаль позабыли.
Только недолго счастье их длилось. Заболел Доуга и скоро умер. Повезла семья его хоронить, да вспомнила мать о страшной клятве, которую сын и Камале друг другу давали.
— Надо б сперва с ней посоветоваться,—говорит. Пошли к Камале, а она слезами горькими заливается.
— Не предавайте Доугу земле сырой,— говорит,— несите тело его за деревню, под тем же раскидистым баобабом положите. Буду день и ночь над возлюбленным сидеть, как некогда он надо мною. Навеки нас клятва связала.
Отнесли Доугу, положили под деревом. Села над ним Камале, голову его к себе на колени положила. День сидит, другой, третий, так три дня и три ночи минуло.