(Кто-то изъ зрителей тихо прошепталъ: "Ну, сорвался сорванецъ!"). Вдругъ Ерема остановился, какъ вкопанный, лицо его покрылось мрачною думой и, отойдя, онъ сѣлъ на нары. Послѣ того выходили еще другіе и ихъ смѣняли новые танцоры -- пляски продолжались, но мало-по-малу вниманіе утомлялось, лучины сгоравшія не смѣнялись новыми, нары вверху и внизу пустѣли, запѣвалы замолкли, и балалайки перестали бренчать.
Таковы, приблизительно, были пляски, которыхъ я былъ свидѣтелемъ и которыми восхищался до забвенія всего. По прошествіи 48 лѣтъ, въ одномъ изъ моихъ сочиненій, озаглавленномъ "Потокъ жизни", описывая періодъ этого времени, я писалъ:
Мои острожные друзья,
Мои товарищи былые!
Васъ не забыть, васъ помню я --
Вы предо мною какъ живые;
Мнѣ слышны ваши голоса
И ваши пѣсни, ваши сказки --
Ихъ слушалъ я не полчаса...
И ваши топанье и пляски,