Пѣсня эта извѣстна мнѣ только отрывками. Въ личности Кармалюка соединяется идеалъ тогдашняго бродяги. Въ наше время такіе Кармалюки стали невозможными: теперь другія условія жизни, другія общественныя отношенія, идеалы совсѣмъ другого рода, и въ тюрьмахъ поются совсѣмъ иныя пѣсни.
Побѣгъ изъ херсонскаго острога совершился слѣдующимъ образомъ.
Въ бурную осеннюю ночь 1850 гола спавшіе арестанты были разбужены поспѣшнымъ вхожденіемъ многихъ унтеръ-офицеровъ и спросомъ: "Кто бѣжалъ, съ какого мѣста наръ?" Разсказъ о томъ, что предшествовало этой тревогѣ, былъ слѣдующій.
Часовой (изъ недавно принятыхъ на службу) стоялъ на своемъ посту за высокою стѣною арестантскаго двора. Онъ укрывался въ шинель отъ бури, вѣтеръ вылъ, было совершенно темно... вдругъ что-то грохнулось какъ бы на него съ двухъ сторонъ; онъ испугался, уронилъ ружье и сталъ кричать "караулъ!". Съ гауптвахты прибѣжали вооруженные люди и нашли его одного -- дрожащимъ въ испугѣ. Тогда дано было знать начальству и прибѣжали унтеръ-офицера. Какъ и кто бѣжалъ -- осталось невыясненнымъ, но по двумъ паденіямъ (со словъ часового) полагалось, что бѣжали двое, соскочивъ со стѣны близъ самого часового. Прибѣжалъ въ казарму встревоженный фельдфебель; послѣ опросовъ арестантовъ, кого нѣтъ, оказалось, что исчезли двое такъ-называемые одесскіе. Оба были пожилые. "Бѣжали одесскіе!" -- всюду разнеслась молва. Какъ они бѣжали, остались ли слѣды -- я не помню.
Какъ они взобрались на высокую каменную стѣну? Говорили о веревкѣ съ острымъ крючкомъ, заброшеннымъ снутри поверхъ стѣны, такъ что крючокъ захватилъ за другой край ея и натянутъ былъ какъ якорь, съ укрѣпленной на немъ веревкой, по которой арестанты могли влѣзть на верхъ толстой стѣны и затѣмъ, когда уже они оба были наверху, разомъ спустились на другую сторону и упали на землю.
Послана была погоня и письменныя извѣщенія въ уѣзды и сосѣднія губерніи для изловленія бѣжавшихъ,-- телеграфовъ и желѣзныхъ дорогъ тогда еще не было.
Арестанты слѣдили нѣсколько дней и долго потомъ за извѣстіями и радовались, что таковыхъ не послѣдовало -- "ни слуху, ни духу" -- ушли, стало быть, освободились отъ проклятой неволи, должно быть, навсегда. Знавшіе ихъ близко предсказывали ихъ поимку -- по склонности ихъ къ выпивкѣ; но это не случилось -- "должно быть, выпили уже въ безопасномъ мѣстѣ, добравшись до родины, а тамъ и нашли себѣ пріютъ, спасены'"
Послѣдствія ихъ побѣга, однако же, почувствовали мы всѣ, оставшіеся въ острогѣ: присмотръ былъ усиленъ, посты часовыхъ прибавлены. Начальство -- ротный и фельдфебель -- часто появлялись, но все это ничего, а была одна крайняя всѣмъ тягость: выходные двери на дворъ на ночь запирались и потому въ сѣни вносимъ былъ большой ящикъ съ крышкою.
Всѣ спавшіе въ двухъ казармахъ почувствовали это. Была общая жалоба, и жестокое это распоряженіе было скоро отмѣнено, и о побѣгѣ забыто всѣми.