Въ этомъ жилищѣ жизнь моя имѣла свои особенности, и этотъ періодъ моего заключенія продолжавшійся съ двадцатыхъ чиселъ іюля по первыя сентября, былъ для меня не столь тягостенъ, какъ предыдущій и какъ самые послѣдніе мѣсяцы. На душѣ было также скверно, но я сдѣлался уже болѣе выносливъ и имѣлъ болѣе силы бодрить себя и забываться въ различныхъ развлеченіяхъ, къ которымъ благопріятствовали условія моей новой комнаты; они же освѣжали мои мысли. Я не былъ здѣсь совершенно удаленъ отъ людей, иногда даже долетали до меня нѣкоторыя слова изъ разговоровъ проходящихъ мимо окна. По большему простору кельи моей я болѣе ходилъ, да и, кромѣ того, случайныя обстоятельства были для меня развлеченіемъ: днемъ смотрѣлъ я въ фортку почти постоянно, тѣмъ болѣе, что можно было примоститься у нея. Когда на дворѣ крѣпости ничего не было занимательнаго, а погода была облачная, я разсматривалъ облака, въ ихъ безпрестанно измѣняющихся формахъ. Облака составляли для меня предметъ наблюденій и въ предыдущемъ моемъ жилищѣ. Множество разъ въ теченіе дня влѣзалъ я на окно и сходилъ съ него.
Внутри самой комнаты предметомъ моихъ наблюденій сдѣлались мыши: онѣ выползали безпрестанно и бѣгали по комнатѣ, подбирая крошки пищи. Онѣ были маленькія, и мордочки ихъ нравились мнѣ. Лѣвое окно, съ просторною площадкою, было у меня буфетомъ и тамъ лежалъ хлѣбъ и онѣ иногда пытались вскакивать на окно, но это имъ не удавалось. Все лишнее,-- а его было у меня много,-- отдавалось мышамъ и онѣ мало-по-малу, все болѣе смѣло придвигались ко мнѣ, не видя съ моей стороны никакой непріязни и не имѣя вовсе причины бояться меня и не довѣрять мнѣ. Въ извѣстные часы дня, соотвѣтствующіе подачѣ пищи, онѣ выходили въ большомъ числѣ изъ своихъ норокъ и, для полученія пищи, должны были подходить ко мнѣ близко. Большого движенія, съ моей стороны, онѣ опасались, но небольшія шевеленія не тревожили ихъ вовсе, также какъ и громкое пѣніе, которое, казалось мнѣ, даже интересовало ихъ. Въ это время занимался я много чтеніемъ. Съ Гумбольдтомъ восходилъ я на Кордильеры и на берегу Тихаго океана наблюдалъ Зоднакальный свѣтъ, съ нимъ носился я по небеснымъ пространствамъ и созерцалъ міры нашей солнечной системы и отдаленныя, неподвижныя звѣзды. По вечерамъ читалъ я большею частью Вальтеръ-Скотта, и романы его доставляли мнѣ большое развлеченіе. Читая книги, я всегда имѣлъ въ рукѣ мой желѣзный карандашъ, который былъ слегка затупленъ и сглаженъ -- для отмѣтокъ на поляхъ книги. На мягкой книжной подстилкѣ писаніе гвоздемъ очень разборчиво, и часто я писалъ имъ мои мысли. Въ этотъ періодъ времени предавался я часто стихотворству и оно меня по временамъ увлекало сильно. Я ходилъ по комнатѣ взадъ и впередъ то скоро, то тихо и бормоталъ самъ съ собою, а иногда громко декламировалъ и потомъ гвоздемъ писалъ на стѣнахъ или на поляхъ книгъ сочиненное. Изъ таковыхъ иныя у меня сохранились отрывочно въ памяти и были мною позднѣе въ 1856 году -- воспроизведены. Къ таковымъ принадлежатъ слѣдующія стихотворенія этого періода времени, которыя отчасти остались нацарапанными мною гвоздемъ на стѣнахъ моей кельи.
I.
Едва я на ногахъ -- шатаюся, какъ пьяный;
Мысль отуманена и голова горитъ.
Охъ! тяжело сидѣть въ тюрьмѣ поганой --
Въ ея стѣнахъ одинъ я, какъ живой, зарытъ:
Томлюсь, переношу тяжелыя лишенья
Свободы, воздуха и голоса людей,
-- Все въ одиночествѣ, въ тюремномъ заключеньи,