Стали подъѣзжать кареты и мы, ошеломленные всѣмъ происшедшимъ, не прощаясь одинъ съ другимъ, садились и уѣзжали по одному. Въ это время одинъ изъ насъ, стоя у схода съ эшафота въ ожиданіи экипажа, закричалъ: "Подавай карету!" -- Дождавшись своего экипажа, я сѣлъ въ него. Стекла были заперты, конные жандармы съ обнаженными саблями точно такъ же окружали нашъ быстрый возвратный поѣздъ, въ которомъ не доставало одной кареты -- Михаила Васильевича Петрашевскаго!
Этимъ я оканчиваю описаніе первой части моихъ воспоминаній. Сегодня и день памятный для меня -- день кончины жены моей, незабвеннаго сотрудника и друга болѣе позднихъ, счастливыхъ годовъ моей жизни. Съ трудомъ, съ великимъ трудомъ началъ я разсказъ этотъ. Принявшись за него четырнадцать лѣтъ тому назадъ, я отложилъ его, въ самомъ началѣ, какъ читатель уже знаетъ, до болѣе благопріятнаго времени, но забота жизни не переставала меня одолѣвать и я никогда не принялся бы вновь за мои воспоминанія, еслибъ, уже въ самые поздніе года моей жизни, случай не сблизилъ меня съ двумя новыми людьми, ставшими скоро затѣмъ моими лучшими друзьями -- Владиміромъ Викторовичемъ и Лидіей Парменовною Лесевичами. Они своими бесѣдами оживили меня, въ одиночествѣ павшаго духомъ, заинтересовали вновь жизнью, давно минувшею, и пробудили во мнѣ охоту и желаніе приняться вновь за покинутый уже окончательно трудъ. И вотъ я принялся вновь какъ бы за археологическую раскопку въ замерзшей почвѣ глубоко лежавшаго клада и долбилъ обледенѣвшую землю, пока не дошелъ до него. Тогда пришлось вынимать его по частямъ. Такимъ образомъ, явился этотъ разсказъ -- о дняхъ давно минувшихъ, памятныхъ всѣмъ намъ, участникамъ дѣла, но мало кому извѣстныхъ. Я писалъ его урывками, при множествѣ дѣлъ, меня утомлявшихъ. Перелистывая написанное, я нахожу въ немъ многое недосказаннымъ и невыраженнымъ съ желаемой ясностью, но все написанное есть истина, и къ ней не прибавлено ни одного лишняго слова.
Воспоминанія описаннаго минувшаго лежали у меня на душѣ, и я теперь исполнилъ мое давнее желаніе.
ПРЕДИСЛОВІЕ.
(2 апрѣля 1891 г.).
Рукопись эта составляетъ продолженіе моихъ воспоминаній 1849 г., которыя написаны мною шесть лѣтъ тому назадъ и, вѣроятно, будутъ напечатаны уже какъ мои посмертныя записки. Какъ тогда, принимаясь за описаніе давно минувшаго, я чувствовалъ себя безсильнымъ къ исполненію задуманнаго труда и съ неувѣренностью приступалъ къ начинанію его, много разъ бросая, уничтожая написанное и послѣ нѣкотораго времени вновь принимаясь за него,-- такъ и теперь, приступая къ изложенію послѣдующихъ, но совершенно иныхъ отъ описанныхъ уже событій въ моей жизни, я нахожусь въ такомъ же затрудненіи и замѣшательствѣ: сухое изложеніе фактовъ никогда не привлекало меня, а полное описаніе пережитыхъ впечатлѣній, съ живыми образами, требуетъ особаго настроенія, забвенія всего затѣмъ послѣдовавшаго и настоящаго, столь поглощающаго живыя силы, и перенесенія себя въ иной, давно исчезнувшій міръ совсѣмъ особыхъ впечатлѣній. Закрывъ глаза и оглохнувъ ко всему окружающему, только и возможно прозрѣть давно минувшее и въ яркихъ цвѣтахъ возстановить поблекшіе, чуть замѣтные образы, занесенные пылью и пепломъ сгорѣвшихъ, прожитыхъ четырехъ десятковъ лѣтъ. Они лежатъ какъ бы зарытые глубоко въ землѣ, захлопнутые тяжелою, едва ли приподнимаемою моею слабою рукою крышкою гроба, запечатаннаго навѣки...
Давно это было, очень давно!
I.
Нашъ утренній, возвратный поѣздъ, сопровождаемый вооруженнымъ конвоемъ, въѣхалъ во дворъ Петропавловской крѣпости. Былъ уже часъ десятый дня. Карета, въ которой я сидѣлъ съ солдатомъ, остановилась, и, по открытіи дверцы, я увидѣлъ подъѣздъ знакомой мнѣ тюрьмы. Какъ бы встрѣчая насъ, стоялъ у самой дверцы кареты знакомый мнѣ крѣпостной офицеръ -- тотъ самый рыжій, всегда кашлявшій, описанный мною въ первой части моихъ записокъ, но въ этотъ разъ онъ былъ не похожъ на себя: лицо его было покраснѣвшее, заплаканное, и слезы текли изъ глазъ. Увидѣвъ его такимъ, я спросилъ:
"Вы плачете!.. О чемъ же это?"...