"Ахшарумовъ?!. Такъ это вы ѣдете съ фельдъегеремъ?"
Тутъ у насъ завязался разговоръ.
"Кончилось, наконецъ, это дѣло, которымъ васъ обвиняли Богъ знаетъ въ чемъ!... Вѣдь васъ всѣ сожалѣютъ въ Петербургѣ... Что же это? Вы ссылаетесь? Куда?... Куда же это? За что?" -- говорилъ онъ своимъ звучнымъ басомъ.
Запуганный уже всѣмъ предшествовавшимъ и опасаясь, чтобы не произошла какая тревога, по случаю моего тайнаго ночного свиданія съ неизвѣстнымъ человѣкомъ, я просилъ его говорить потише. Разговоръ мой у его саней былъ сдержанъ и не вполнѣ искрененъ. Я просилъ его передать нашимъ общимъ знакомымъ мои поклоны и разсказать о нашей встрѣчѣ.
Вернувшись въ нашу спальню, я засталъ тамъ спавшихъ сладкимъ сномъ моихъ спутниковъ. Но мнѣ было уже не до сна. Ясная ночь и безнадзорное уединеніе манили меня какъ бы на свободу. Посмотрѣвъ еще разъ на крѣпко спавшихъ моихъ тѣлохранителей, я надѣлъ шапку и шубу и вышелъ вновь съ мыслью: "Пойду я, погуляю на волѣ,-- Богъ знаетъ, когда я этого дождусь, да и дождусь ли еще!.."
Я вышелъ вновь на крыльцо. Не было никого; зимняя ночь казалась мнѣ чудесной, звѣзды блистали. Лѣса, обвисшіе хлопьями снѣга, спали зимнимъ сномъ; мѣсяцъ плылъ въ облакахъ. Ничто не нарушало этой величественной тишины -- я былъ одинъ и, сойдя на дорогу, стоялъ и смотрѣлъ кругомъ, то на звѣзды, то на лежащій передъ глазами дальній путь и на стоявшіе по бокамъ его темные стволы густыхъ лѣсовъ, обвисшіе зелено-снѣжными вѣтвями. Мой путь лежалъ на югъ, гдѣ блисталъ Оріонъ, но взоръ мой болѣе обращался къ сѣверу,-- тамъ осталось все дорогое, все любимое мною. Созерцаніе природы смѣнялось чувствомъ тоски и полнаго одиночества, но особую прелесть имѣло для меня и это минутное безнадзорное уединеніе. Если нельзя быть съ друзьями, то ужь лучше быть одному и среди природы! Такъ прогуливаясь вблизи станціи по большой дорогѣ, у самаго лѣса, въ особомъ, то грустномъ, то восторженномъ настроеніи, говорилъ я громко самъ съ собою, какъ бы въ бреду, восхищенный то природою, то своимъ уединеніемъ, то тоскующій объ отсутствіи всего любимаго, и, предаваясь этому чувству, я обращался къ небесамъ и, жалуясь на жестокія мои скорби земныя.-- говорилъ то стихами, то прозою. (Стихи эти воспроизведены были впослѣдствіи).
Судьба жестокая свершилась надо мной.
Отъ смертной казни я едва освобожденный,
Стою среди снѣговъ, одинъ, въ странѣ чужой,
Въ острогѣ, какъ въ тюрьмѣ, погибнуть осужденный.