Для настоящаго изданія вторая часть "Воспоминаній" дополнена авторомъ, а первая печатается безъ измѣненій съ непоступившаго въ продажу изданія 1903 г. Отъ вниманія къ этому труду читающей публики будетъ зависѣть, найдетъ ли въ себѣ силы глубокоуважаемый авторъ описать и время своей солдатской службы на Кавказѣ. Мы не сомнѣваемся, что эти мемуары будутъ имѣть широкое распространеніе, такъ какъ наше образованное общество всегда обнаруживало величайшій интересъ къ воспоминаніямъ людей, пострадавшихъ за свои убѣжденія.
В. Семевскій
Изъ моихъ воспоминаній.
Воспоминанія былого лежатъ у меня на сердцѣ. Принимаясь за эти строки, я исполняю мое давное желаніе, которое откладывалъ все въ ожиданіи болѣе покойнаго времени, но оно не настаетъ! Ожиданія человѣка вообще рѣдко исполняются, а какія-то обстоятельства непредвидѣнныя, какъ бы случайныя, ворочаютъ жизнью. До сихъ поръ (1870) у меня нѣтъ ни времени достаточно свободнаго, ни уголка спокойнаго и уединеннаго, гдѣ бы могъ я предаться давно интересующему меня труду. Занятія мои и отдыхи всѣ безпрестанно прерываемы,-- они производятся урывками. Иногда, однако же, выпадаютъ болѣе покойные дни, въ которые, вспоминая прошедшую жизнь мою, я невольно удивляюсь, какъ все измѣнилось и приняло совсѣмъ иной видъ по отношенію къ прошедшему, какъ могла произойти столь большая перемѣна, послѣ пережитаго уже мною! Это прожитое мною не представляетъ чего-либо особеннаго, но на долю мою выпали тяжелые, очень тяжелые годы.
Воспоминанія былого лежатъ у меня на сердцѣ.
I.
Жизнь моя текла мирно и покойно до двадцатипятилѣтняго возраста, когда я былъ, въ одинъ день, по обстоятельствамъ, почти отъ меня независѣвшимъ, лишенъ свободы и заключенъ безвыходно въ одинокое жилище, отдѣленное снутри толстою, окованною желѣзомъ, дверью и снаружи желѣзною рѣшеткою у окна. Это было въ Петербургѣ, въ 1849 году, въ концѣ апрѣля, когда начинали зеленѣть деревья. Я помню этотъ день: поздно вечеромъ стемнѣло, я ѣхалъ отъ Цѣпного моста въ каретѣ, не зная куда меня везутъ. Мосты на Невѣ были разведены и объѣздъ былъ долгій. Я былъ въ легкой одеждѣ теплаго весенняго дня, и мнѣ было свѣжо,-- жутко и тяжело на душѣ. Послѣ продолжительной ѣзды, черезъ Васильевскій островъ, Тучковъ мостъ и Петербургскую сторону, карета въѣхала крѣпость и остановилась. Было совершенно темно. Въ сопровожденіи двухъ человѣкъ я переходилъ какой-то мостикъ и за нимъ темные своды; потомъ введенъ былъ въ корридоръ полуосвѣщенный; въ корридорѣ передо мною отворилась толстая дверь въ боковую темную комнату, -- мнѣ предложили въ нее войти: темнота, спертый воздухъ, неизвѣстность, куда я вошелъ, произвели на меня потрясающее впечатлѣніе; я потребовалъ свѣчу. Желаніе мое было исполнено сейчасъ же, и я увидѣлъ себя въ маленькой, узкой комнатѣ, безъ мебели, -- у стѣны стояла кровать, накрытая одѣяломъ сѣраго солдатскаго сукна, табуретка и ящикъ. Затѣмъ мнѣ предложено было раздѣться совершенно и надѣть длинную рубашку изъ грубаго подкладочнаго холста и изъ такого же холста сшитые, высокіе, выше колѣнъ, чулки. Мнѣ указали на туфли и на халатъ изъ сѣраго сукна. Платье мое и всѣ вещи, бывшіе на мнѣ, были у меня взяты. По просьбѣ моей оставлена была у меня только моя холодная шинель. Затѣмъ, зажжена была на окнѣ какая-то свѣтильня, висящая съ края глинянаго блюдечка; свѣча унесена, дверь захлопнулась на ключъ и я остался одинъ въ полумракѣ, въ изумленіи и въ страхѣ отъ того, что со мною случилось. Я сидѣлъ на кровати, смотря на тяжелую дверь, въ которой нѣсколько секундъ еще ворочался ключъ, запиравшій меня, потомъ слышны были шаги уходившихъ людей и гремѣвшая связка большихъ ключей.
Смутное чувство убійственной* тоски, мрачныя зловѣщія предчувствія овладѣли мною, -- мнѣ казалось я стою на порогѣ конца моей жизни; нѣсколько минутъ я былъ безъ мысли, какъ бы ошеломленный ударомъ въ голову. Опомнившись нѣсколько, я сталъ осматриваться, но обстановка вся была столь мала и отвратительна, что я вновь погрузился въ свои мысли: "неужели это и конецъ моей жизни", думалъ я. Причина, подвергшая меня заключенію, была мнѣ извѣстна; я былъ, въ то время, совершенный юноша, несмотря на мой 2 J-лѣтній возрастъ, мечтающій, увлекающійся, исполненный горячихъ и несбыточныхъ желаній, то болѣзненно оживленный, то такъ же быстро упадающій духомъ. На душѣ не было ни угрызенія совѣсти, ни преступленія. Мысли убійства, насилія были мнѣ вовсе незнакомы; я смотрѣлъ на жизнь съ своей идеальной точки зрѣнія и вовсе не зналъ, не умѣлъ различать людей, а въ размышленіяхъ моихъ стремился найти истинный путь ко всеобщему благу человѣчества,-- и вотъ, какъ государственный преступникъ, за эти помышленія мои былъ я обвиненъ и заключенъ въ казематъ. Въ головѣ моей толпились различныя мысли и чувства: невозможность оправдаться, строгость закона, страхъ заключенія и слухи, распространенные въ народѣ объ ужасахъ жизни въ сырыхъ, холодныхъ казематахъ, -- все это вмѣстѣ слилось въ смутное ощущеніе, объявшее меня внезапно. Я осматривалъ въ потемкахъ жилище мое и видѣнное мною поражало меня своей мрачной пустотой, и халатъ, на мнѣ надѣтый, былъ заношенный, мѣстами изорванный, изъ солдатскаго сѣраго сукна. Въ комнатѣ было одно окно, большое. Вдвинувъ ноги въ широкія старыя туфли, я всталъ съ кровати, на которой неловко было сидѣть -- я скатывался съ нея. Мысли перебивались въ головѣ, то осматривалъ я жилище, то стоялъ вновь въ раздумьи. Боковую часть стѣны, справа отъ двери, составляла печь, затапливающаяся снаружи -- изъ корридора; видъ печи былъ мнѣ утѣшителенъ. Моя шинель была единственнымъ остаткомъ отъ жизни моей, кромѣ моего собственнаго тѣла. Я сбросилъ съ себя на полъ грязный халатъ и надѣлъ мою шинель. Подойдя къ окну, я былъ пораженъ видомъ мрачнаго свѣтильника моей комнаты: это былъ какой-то черепокъ въ видѣ плошки, съ края которой висѣлъ кончикъ свѣтильни; застывшая сальная масса наполняла его. Не зная куда пріютиться, -- и въ мысляхъ моихъ и въ жилищѣ моемъ,-- я заплакалъ и сталъ молиться; нѣсколько минутъ стоялъ я на колѣняхъ и горько плакалъ, опустившись на полъ. Мнѣ вспоминались потерянные дни свободы и домъ родной, -- братья, сестра, старушка тетушка и всѣ близкіе нашему семейству.-- Казалось мнѣ, всѣ они стояли, обступивъ меня, и, смотря на меня съ жалостью, плакали надо мною, какъ надъ погибшимъ.
-----
Прошло 14 лѣтъ съ тѣхъ поръ, какъ написалъ я эти строки, въ Курской губерніи, въ селѣ Ивнѣ, въ 1870 году, въ апрѣлѣ мѣсяцѣ, а теперь 1884 годъ, 20 сентября и поздній часъ ночи. Я принялся за этотъ трудъ по просьбѣ и настоянію покойной жены моей, имѣя въ виду продолжать его настойчиво, но злоба жизни слишкомъ велика; бѣгомъ бѣжишь все озабоченный куда-то безъ возможности остановиться. Хочу писать по какому-то чувству долга, такъ какъ судьба моя была общая со многими людьми, и пережитое нами, почти никому не извѣстное, слишкомъ тяжело отозвалось въ сердцѣ моемъ. Товарищи мои, кто умеръ на дальнихъ окраинахъ Россіи въ борьбѣ съ жестокою судьбою, кто убитъ на войнѣ, кто слабъ и хилъ или, уцѣлѣвъ отъ преждевременной смерти; Богъ знаетъ, можетъ ли предаться воспоминаніямъ отдаленнаго прошедшаго. Хочу писать, но мысли въ разбродѣ, надо сосредоточиться въ самомъ себѣ, забыть настоящее и утонуть въ этой безднѣ давно прожитаго прошедшаго! Нелегко проникнуть въ тѣ глубокіе слои огромнаго склада жизненныхъ впечатлѣній, на которыя уже легли новыя залежи 34-лѣтней давности. Съ трепетомъ сердца нисходишь какъ бы въ глубокое подземелье, куда потокомъ времени погружалось само собою все былое. Хочешь проникнуть въ даль, но живыя тѣни недавно еще минувшаго стоятъ по сторонамъ и приковываютъ все вниманіе! Вотъ онѣ выступаютъ изъ своихъ нишей и заслоняютъ путь;-- густою завѣсою покрывается вся даль, куда я стремился, и нѣтъ болѣе охоты идти кудалибо, недавно минувшее владѣетъ нами всесильно! Слезами застилается взоръ и я стою въ раздумьи и нерѣшимости... Но иное теченіе мыслей вдругъ возникаетъ въ глубинѣ души и, поклонившись до земли всему меня окружающему, я отрѣшаюсь это всего близкаго къ настоящему, дневной свѣтъ и шумъ земной исчезаютъ для меня и я погружаюсь въ подземныя катакомбы.