Нѣтъ возможности разсказывать все въ послѣдовательности, какъ и что было со мною и совершалось на моихъ глазахъ въ продолженіе всего моего пребыванія въ этой многострадальной обители. Первые дни, о которыхъ я разсказывалъ, запечатлѣлись въ моей памяти сильнѣе послѣдующихъ. Житье мое въ новой моей обстановкѣ съ каждымъ днемъ становилось мнѣ все болѣе обыкновеннымъ, и вся послѣдующая жизнь какъ бы стушевалась въ моей памяти; остались въ ней только общность, сущность всего видѣннаго: обычныя явленія арестантской жизни и нѣкоторыя только чѣмъ-либо выдававшіяся происшествія -- пр отношенію къ общей жизни обитателей острога или же ко мнѣ лично.
Общее описаніе острога и жизни въ немъ заключенныхъ.
Зданіе острога каменное, старое на крутомъ правомъ берегу Днѣпра. Живущихъ въ немъ было числомъ около 200 человѣкъ. Въ длину оно раздѣлялось внутреннею стѣною на двѣ равныя половины -- для двухъ казармъ -- выходившія въ общія большія сѣни. Жилище это было полутемное, внутреннія стѣны его какъ-бы закоптѣлыя, оконъ было немного и всѣ они были небольшія съ маленькими клѣточными стеклами, деревянныя рамки которыхъ, а также и снаружи мелкія желѣзныя рѣшетки отнимали значительную часть свѣта. Окна въ каждой казармѣ были только съ одной стороны; въ первой (при входѣ со двора въ сѣни) казармѣ, неспособныхъ, они выходили на маленькій арестантскій дворъ, во второй -- на крѣпостную площадь. Въ каждомъ отдѣленіи, по обѣимъ сторонамъ были двойныя (верхнія и нижнія) нары. И въ томъ и въ другомъ были для оконъ свободные между нарами промежутки. У самаго входа изъ сѣней въ каждой половинѣ была большая русская печь, прислоненная ко внутренней стѣнѣ. Топка ихъ производилась камышемъ. Посрединѣ казармы, въ каждомъ отдѣленіи былъ проходъ длиною во всю казарму, шириною около 5 --6 аршинъ. Въ каждомъ отдѣленіи, на половинѣ его, надъ срединнымъ проходомъ, верхнія нары обѣихъ сторонъ соединялись лежащею на нихъ широкою полкою -- доскою со спинкою кзади. Полка эта, какъ уже было упомянуто, уставлена была образами въ кіотахъ или рамкахъ часто съ горѣвшими передъ ними лампадами. Огнепоклонники деревяннаго масла усердно поддерживали свою копоть. Посрединѣ каждой въ наружной стѣнѣ находилась небольшая отдушина въ родѣ вентилятора.
Оба отдѣленія выходили въ общія просторныя сѣни. Въ сѣняхъ помѣщались умывалка, ушаты, кадки для воды, метла и другія хозяйственныя вещи. Сѣни эти были съ выходомъ: съ одной стороны -- на дворъ, постояннымъ -- зимою и лѣтомъ, съ другой же -- противоположной -- съ выходомъ (только для лѣта) на площадь крѣпости, замыкавшимся плотно на зиму, сдвигающимися двумя половинками дверей и снаружи ихъ желѣзная большая рѣшетка, отмыкавшаяся маленькой калиткой и только въ лѣтніе мѣсяцы.
Дворъ огражденъ былъ высокой, толстой, каменной стѣною. На немъ (какъ уже сказано) были кухня и отхожее мѣсто.
Въ правомъ отдѣлѣ двора, поодаль отъ стѣны, росло большое дерево, весною цвѣтшее душистыми цвѣтами бѣлой акаціи.
XVIII.
Острожная жизнь.
Попробую представить жившихъ со мною въ описанномъ домѣ -- картинами въ различное время дня и ночи.
Зима, январь 1850 года. Воскресный день, восьмой часъ утра. Разсвѣтаетъ. На гауптвахтѣ у самаго острога бьется утренняя заря: люди просыпаются, но не вскакиваютъ торопливо, какъ въ будніе дни, нѣкоторые дремлютъ, иные встаютъ. Праздничный день цѣнится ими, какъ спокойный, безъ криковъ и торопливыхъ понуканій. Каждому дозволено дѣлать, что онъ хочетъ, въ замкнутомъ пространствѣ острога,-- въ предѣлахъ, конечно, ничегонедѣланія. Арестанты, когда не торопятся, въ праздничные дни дѣлаютъ тоже туалетъ очень простой, но у кого есть чистое бѣлье, тотъ надѣваетъ его, и моются они въ этотъ день почище будняго дня. Въ казармѣ тишина и нѣтъ еще никакой толкотни въ срединномъ, узкомъ по числу жителей проходѣ; иные подходятъ къ образамъ -- шепчутъ молитвы. Затѣмъ начинается день: чаю ни у кого въ заводѣ не было, и никто о немъ не упоминалъ. Люди прохаживались взадъ и впередъ или садились на нары кучками бесѣдующихъ, но о чемъ говорить? Новостей извнѣ не приходитъ, внутри все безсмѣнно одно и то же, книгъ ни у кого нѣтъ, большинство безграмотны. Это совершенное бездѣйствіе оторванныхъ отъ жизни людей, въ запертомъ, тѣсномъ жилищѣ, лишенныхъ всякаго развлеченія, въ совершенно однообразной, изо дня въ день повторяющейся обстановкѣ, въ праздникъ еще считающихъ грѣхомъ всякую работу, если бы у кого и была такая, оказываетъ притупляющее вліяніе на душевное состояніе. Этимъ положеніемъ они обречены, повидимому, на полное безмысліе -- это безцѣльно-движущіеся автоматы. Но размышленіе это вѣрно только съ перваго взгляда. Такая жизнь, конечно, не изощряетъ, а притупляетъ всякую умственную дѣятельность, но у каждаго изъ этихъ несчастныхъ, лишенныхъ свободы, обреченныхъ на годы безжизнья, есть свое прошедшее,-- оно, по утратѣ, стало еще милѣе прежняго и глубоко врѣзалось въ памяти, какъ драгоцѣнное, незабвенное, неувядаемое. Оно всегда при нихъ, какъ живое, но постоянно оплакиваемое. Настоящее, какъ бы ни было скверно, можетъ заслонить его только временно, но отнять его отъ насъ оно не можетъ. Прожитое прошедшее оставляетъ неотъемлемую часть нашей жизни, и вотъ, въ свободные дни, въ праздники, никѣмъ не понукаемые жители острога могутъ всего легче предаваться естественному ходу мыслей, влекущихъ ихъ въ воспоминанія. Эти-то воспоминанія и составляютъ предметъ ихъ размышленій наиболѣе въ праздничные дни и въ дообѣденное время, когда они сидятъ молча или прохаживаются въ одиночку, раздумывая, какъ бы ничего не видя. И вотъ, передъ глазами такого погруженнаго въ думу встаетъ его родной уголокъ, деревня, село, городъ, семья, люди, въ средѣ которыхъ онъ жилъ, любимые имъ. Воспоминанія людей безконечно разнообразны, и они-то у заключенныхъ составляютъ самую лучшую часть жизни, а сонъ, съ его сновидѣніями, нерѣдко открываетъ намъ и то, что нами было совсѣмъ забыто. Позднѣе, на моихъ же сожителяхъ, я удостовѣрился въ томъ, что сидящіе въ одиночку въ молчаніи уносятся въ міръ видѣній прошлаго. Примѣромъ тому вспоминаются мнѣ многіе, отвѣчавшіе мнѣ на вопросъ: о чемъ задумались? "Такъ, ничего,-- задумался о прошломъ!" И это было большею частью въ праздникъ и въ дообѣденное время. Въ такое время они наиболѣе расположены были вести съ кѣмъ-либо тихую бесѣду о быломъ въ своей жизни, подѣлиться своимъ горемъ. Рѣдко случалось мнѣ отъ нихъ слышать что-либо жестокое, противное нравственнымъ чувствамъ; подробности разсказаннаго о какомъ-либо совершенномъ преступленіи сглаживаютъ, смягчаютъ вину,-- особенно если примѣшивается къ тому горькое сожалѣніе и сознаніе заслуженнаго наказанія. Въ праздничный день всего удобнѣе бесѣдовать съ ними о прошломъ и вызвать откровенный разсказъ. Въ этомъ отношеніи вспоминаются мнѣ бесѣды со многими изъ числа описанныхъ.