-- Какимъ образомъ?

-- Очень просто. Они съ Карцевымъ собираются въ Ц* къ Сергѣю Ивановичу Находкину, у котораго будетъ кутежъ. Когда? это я не успѣлъ хорошенько узнать, но должно быть на этой недѣлѣ. Стоитъ съѣздить къ Находкину; онъ непремѣнно меня позоветъ, а я тебя приведу.

-- Хорошо; только дай знать заранѣе.

Тотъ обѣщалъ, и дней черезъ пять, сдержалъ свое слово. 1 октября, вечеромъ, они отправились въ Ц* по желѣзной дорогѣ.

Городокъ Ц* лежалъ смирно и тихо, закутанный въ темную, осеннюю ночь. На улицахъ ни души, ни звука не слышно съ какой-либо стороны; только изрѣдка рѣзкій, протяжный свистъ и фырканье локомотива долетали со станціи, да какія-нибудь гусарскія дрожки парой проносились стрѣлой, но стукъ ихъ колесъ и топотъ копытъ пропадали на мягкомъ, гладкомъ какъ бархатъ шоссе, по которому мелкій дождь сбѣгалъ струями на обѣ стороны. Изрѣдка, тусклый фонарь мерцалъ гдѣ-нибудь на углу; но онъ горѣлъ тамъ напрасно, ему нечего было освѣщать. Вся жизнь давно ушла съ улицы въ комнату и заперлась по домамъ. Снаружи ее можно было замѣтить только по освѣщеннымъ окнамъ, да и тѣхъ оставалось немного, потому что двѣ трети жителей, проводившихъ тутъ лѣто, давно переѣхали въ Петербургъ. Къ числу немногихъ исключеній принадлежалъ одинъ скромный, одноэтажный домикъ въ Московской улицѣ. Изъ оконъ его сіяло яркое освѣщеніе. На спущенныхъ сторахъ мелькали китайскія тѣни; то были тѣни гостей, собравшихся на вечеръ къ хозяину дома, поручику Сергѣю Ивановичу Находкину.

Трудно опредѣлить, что это былъ за вечеръ, по неимѣнію класснаго чина, усвоеннаго ему на русскомъ языкѣ. Вѣрнѣе всего сказать, что это былъ вечеръ изъ рода неправильныхъ; но изъ этого еще вовсе не слѣдуетъ, чтобы въ домѣ поручика происходило какое-нибудь безчинство, не принятое между порядочными людьми. Въ хорошемъ обществѣ, гдѣ умѣніе жить развито въ очень-высокой степени, и гдѣ все основано на строжайшихъ законахъ приличія, ничего подобнаго, безалабернаго и безчиннаго, разумѣется, нѣтъ и не можетъ быть; а если и допускаются иногда отступленія отъ общаго правила, то они въ свою очередь тотчасъ подводятся подъ законы неменѣе строгіе, законы, нарушить которые не дерзнетъ никакой поручикъ въ мірѣ, будь онъ хоть вдвое моложе и вдвое отважнѣе господина Находкина, само-собой, разумѣется, если только онъ принадлежитъ къ хорошему обществу, внѣ котораго нѣсть спасенія. Въ суммѣ, это похоже немножко на неправильные глаголы въ грамматикѣ какого-нибудь образованнаго языка, латинскаго напримѣръ. Ихъ только такъ называютъ неправильными, потому что они на другіе не похожи; но это еще не значитъ, чтобъ ихъ можно было спрягать какъ вздумается, или чтобы произвольное ихъ спряженіе найдено было менѣе неприличнымъ чѣмъ какая-нибудь ошибка въ amo, amavi, или другомъ классическомъ образцѣ.

Итакъ поручикъ Находкинъ давалъ неправильный вечеръ, на которомъ все шло очень правильно.

Въ числѣ гостей находился Лукинъ. Онъ сидѣлъ на софѣ возлѣ хорошенькой, бѣлокурой шалуньи лѣтъ девятнадцати, которая вертѣлась около него, какъ котенокъ. Шумъ, говоръ и хохотъ только что стихли вокругъ. Фаворитка столичной публики того времени, цыганка Таня, сидѣла въ кругу молодыхъ людей, съ гитарой въ рукахъ, и напѣвала лѣниво какой-то страстный романсъ, иногда наклоняясь и щуря томные глазки и пожимая плечами въ тактъ. Въ промежуткахъ пѣнія, поднимался неистовый шумъ: человѣкъ десять любителей хлопали, топали, громко кричали: браво! и пили шампанское за здоровье балованной Тани, которая запросто кивала имъ головой въ отвѣтъ. Цыганка пѣла въ гостиной, а возлѣ, въ затѣйливо-убранномъ кабинетѣ, метали банкъ, и оттуда слышны были восклицанія совершенно иного рода. "Дама взяла!..." "Позвольте, пліе!" "Шестерка убита!..." "Тьфу, подлая карта! три сотни сегодня на ней просадилъ!"

Но не въ одномъ кабинетѣ играли. Лукинъ, толкая локтемъ сосѣдку, шепталъ ей на ухо что-то, и оба смѣялись изъ-подтишка, поглядывая на парочку, которая тутъ же, за маленькимъ ломбернымъ столикомъ, играла въ пикетъ. Партія шла между юнымъ, румянымъ какъ яблоко, пушистымъ какъ персикъ корнетомъ и немного подержанною, немного подкрашенною, но прелестно-одѣтою француженкой лѣтъ тридцати, съ густыми бровями дугой и съ остатками замѣчательной красоты во всей своей бойкой, вертлявой особѣ. Противникъ сидѣлъ развалясь въ позѣ безпечнаго, опытнаго игрока, " beau joueur", какъ сказалъ бы французъ; но щеки его, пылавшія какъ макъ, и масляный, отуманенный взоръ говорили противное. Онъ проигрывалъ крѣпко, а француженка была духѣ и болтала безъ умолку; но не трудно было замѣтить, что главная доля ея вниманія сосредоточена на игрѣ. Осыпая его любезностями и шутками, на которыя тотъ едва поспевалъ отвѣчать, она ни на мигъ не переставала сдавать, покупать, объявлять и считать, съ удивительною ловкостью и проворствомъ соединяя все это въ одинъ, непрерывный процессъ.

-- Вы, кажется, въ выигрышѣ, мадамъ Сальи? спросила Эмилія