-- Гдѣ жь это?
-- Въ разныхъ губерніяхъ... въ Тверской, Новгородской, Псковской... разбросано страшно... Варварѣ Павловнѣ все это досталось въ разную пору, изъ разныхъ рукъ...
Этимъ путемъ разговоръ перешелъ на другіе предметы. Долго послѣ того, какъ онъ кончился, Софья Осиповна ходила по комнатѣ, обдумывая одинъ темный вопросъ, который впрочемъ съ одной стороны былъ ясенъ какъ день, и потому разрѣшенъ окончательно. Надо спасти Алексѣева, надо избавить его отъ разоренія, отъ разврата, отъ ложной дороги, на которой онъ долженъ пропасть. Надо это сдѣлать во что бы то ни стало, это долгъ ближняго, святой христіянскій долгъ!.. Но...
-- Что тамъ такое? нетерпѣливо спросилъ капельмейстеръ, маленькій іезуитъ въ красной тапочкѣ, который усердно билъ тактъ у нея въ груди. Кто тамъ шумитъ? Кто осмѣливается перебивать мотивъ? Подайте его, покажите его сюда! Кто вы, сударь?
-- Но, г-нъ капельмейстеръ...
-- Чего вамъ угодно? Зачѣмъ вы перерываете музыку?
-- Я протестую, г-нъ капельмейстеръ.
-- Какъ вы смѣете? Знаете ли вы, милостивый государь, кто я такой?.. Я сердце, верховный судья надъ всѣмъ, что дѣлается въ этой капеллѣ... А вы кто такой? Вы здѣсь пришлецъ, вы не понимаете высокаго смысла того, что здѣсь происходитъ! Здѣсь, сударь, въ эту минуту, разыгрывается соната, импровизированная на тему, Долгъ сердца... Это мой долгъ, мой собственный долгъ! Я люблю его, я намѣренъ всѣмъ жертвовать для его исполненія!..
-- Прекрасно, г-нъ капельмейстеръ, но... вотъ неугодно ли вамъ посмотрѣть на это маленькое созданьице.
-- Фи! Что это у васъ такое въ рукахъ? Изъ какой грязи выкопали вы эту гадость?