-- Да, я слыхала, конечно... я даже видѣла этого человѣка на похоронахъ у Алексѣя Михайловича. Но мнѣ и въ голову не могло придти, чтобъ онъ... чтобъ онъ за этимъ пріѣхалъ. Я понять не могу. Какъ это такъ! Вѣдь вы родной сынъ! По какому же праву онъ можетъ отнять?... Это ужасно не справедливо!... Это... низко, не благородно съ его стороны! Голосъ ея начиналъ замѣтно дрожать.-- Сядемъ, сказала она,-- я устала идти.
Они сѣли на маленькую скамейку въ аллеѣ, хорошо знакомую обоимъ, и нѣсколько времени оба молчали; потомъ, она стала снова разспрашивать; но Лукинъ не зналъ, что ей отвѣчать. Онъ сидѣлъ, закрывая руками лицо, и молчалъ, какъ убитый. Она тихо и робко отняла одну руку и посмотрѣла ему въ глаза. Взглядъ полный тоски и нѣмаго отчаянія былъ отвѣтомъ на этотъ безмолвный вопросъ. Слезы блеснули у ней на глазахъ.
-- Вы не хотите со мной говорить? продолжала она.-- Давно ли это? Что такое я сдѣлала? Отчего я вдругъ стала для васъ чужая?
-- Вы?... чужая?... перебилъ онъ, съ трудомъ заставляя себя отвѣчать.-- Это неправда. Я шелъ къ вамъ сюда, какъ въ родную семью, шелъ къ своимъ отъ чужихъ... именно затѣмъ, чтобъ отдохнуть и поговорить съ вами. Но у меня въ головѣ такая каша... я право самъ не знаю, что со мной дѣлается. О дѣловыхъ подробностяхъ я не могу теперь говорить, я занятъ былъ ими два дня, былъ отравленъ ими все время, и ядъ давитъ меня вотъ тутъ. Онъ показалъ рукой на горло.
-- Бѣдный, Гриша! сказала она, горячо сжимая руку его въ обѣихъ рукахъ и смотря на него сквозь слезы.
-- Когда-нибудь, продолжалъ онъ,-- когда я уже не буду съ вами, вы узнаете все это дѣло... отъ матушки... отъ сосѣдей... Иванъ Кузмичъ, пожалуй, разкажетъ вамъ все, а я теперь не могу. Я усталъ и пришелъ сюда отдохнуть. Не много часовъ осталось у насъ впереди, эти часы очень дороги для меня. Дайте мнѣ посидѣть возлѣ васъ попрежнему, тихо, спокойно, и насмотрѣться на васъ въ послѣдній разъ, прежде чѣмъ я уѣду отсюда... на долго... можетъ-быть навсегда.
-- Зачѣмъ навсегда? спросила она въ сильномъ волненіи.
-- Зачѣмъ? Это легко спросить, но что я могу сказать вамъ въ отвѣтъ? Развѣ я знаю, зачѣмъ все это случилось? Зачѣмъ вся судьба, все будущее у меня впереди стало вдругъ совершенно иначе, чѣмъ я ожидалъ?... Что я теперь? Нищій, студентъ, безъ гроша въ карманѣ, нищій, который не знаетъ, что съ нимъ будетъ завтра. Въ такихъ обстоятельствахъ, развѣ я могу отвѣчать, что я сюда возвращусь? Да еслибъ и случилась возможность, то куда я пріѣду? У меня здѣсь не будетъ угла своего.
Сосѣдка его заплакала.-- А мы-то? А нашъ домъ?... Грѣхъ вамъ, Григорій Алексѣичъ, такъ говорить! Вы насъ совсѣмъ позабыли... совсѣмъ разлюбили, я это вижу ясно изъ вашихъ словъ.
-- Къ несчастію, это не такъ легко, какъ вы думаете!