-- Это къ ней ты писалъ передъ самымъ отъѣздомъ изъ Троицкаго?
-- Да, къ ней, и просилъ отвѣчать сюда. Постой я тебѣ покажу когда-нибудь ея письма.... Кстати, въ послѣднемъ, она тебѣ кланяется.
-- Надѣюсь, ты тоже ей кланялся отъ меня?
-- Конечно.
-- Павелъ Петровичъ, сказала она помолчавъ:-- надо бы попросить священника. Я хочу комнаты освятить.
-- Я ужь велѣлъ позвать. Онъ сейчасъ будетъ здѣсь.
-- Пойдемъ.
Такъ началась ихъ новая жизнь въ Сорокинѣ. За исключеніемъ мѣста, она впрочемъ мало чѣмъ отличалась отъ той, которую они вели въ Троицкомъ. Въ первую пору лѣта, они гуляли довольно часто по живописнымъ окрестностямъ ихъ села, то пѣшкомъ, то съ дѣтьми, въ экипажѣ, да изрѣдка выѣзжали къ сосѣдямъ; но дома все шло по старому. Тѣ же всепоглощающія, неусыпныя, материнскія попеченія съ ея стороны, а съ его -- тѣ же заботы о сельскомъ хозяйствѣ и то же усердное, но безплодное ухаживанье за нѣсколькими науками въ перебивку; ухаживанье, въ которомъ таилось болѣе школьнаго любопытства и мечтательной склонности, чѣмъ серіозной любви. И по прежнему ихъ дороги шли рядомъ, не сталкиваясь,, не сливаясь въ одну. Онъ очень любилъ дѣтей, но не нянчился съ ними и не мѣшался въ ихъ воспитаніе, собираясь заняться этимъ въ послѣдствіи, когда они подростутъ. Ее нисколько не занимала наука, съ которой кокетничалъ мужъ. Они любили другъ друга дѣйствительно, но эта привязанность была изъ такихъ, которыя очень нѣжны только съ пылу, въ медовый мѣсяцъ, а потомъ охлаждаются быстро и доходятъ до степени ежедневной привычки, или простаго, естественнаго расположенія обладателя къ своей собственности, облагороженнаго уваженіемъ, благодарностью и сознаніемъ долга, но неспособнаго играть важную роль въ жизни сердца. Подобнаго рода привязанность часто сплетается между женою и мужемъ, и у ней есть разумныя основанія. Предметъ ея дорогъ намъ вовсе не потому, чтобы мы предпочли его всѣмъ другимъ, какъ нѣчто отличное отъ всѣхъ другихъ, и избрали свободно. О! нѣтъ; ошибка или разсчетъ или сдѣлка съ своею судьбой, уступка желѣзной необходимости, свели насъ случайно и могли бы свести также точно съ другимъ, и тогда тотъ, другой сталъ бы дорогъ не меньше его. Но жребій упалъ на А, и вотъ А, на котораго мы можетъ-быть и вниманія бы не обратили, еслибъ онъ не былъ нашъ А, и еслибы возлѣ него стоялъ какой-нибудь Б, который намъ больше по вкусу,-- этотъ А понемногу въѣдается въ нашу жизнь, какъ растенія въ почву чужой земли, и пускаетъ въ ней корни, которые вырвать, послѣ извѣстнаго времени, становится трудно, почти невозможно, не изорвавъ самой жизни въ клочки. Самъ А, непосредственно, можетъ-быть чуждъ для нашего сердца, но въ этомъ намъ больно сознаться сначала; мы стараемся замаскировать это чѣмъ-нибудь, и для этого сочиняемъ себѣ утѣшительный миѳъ, который, подъ именемъ тихой привязанности, становится дорогъ для насъ и мало-по-малу овладѣваетъ правами дѣйствительности. Все это естественно. Есть ли какая-нибудь возможность, безъ положительной антипатіи, не полюбить наконецъ въ самомъ дѣлѣ то, что лѣтъ пять или шесть мы старались увѣрить себя каждый день, что мы любимъ? Придетъ наконецъ пора, когда это стараніе станетъ лишнимъ. Да, наконецъ мы полюбимъ дѣйствительно, но во всякомъ случаѣ мы сдѣлаемъ лучше, если не станемъ заглядывать слишкомъ глубоко въ эту любовь и повѣрять ея метрику. Иначе мы можемъ открыть, что она родилась отъ ошибки или отъ принужденія и что права ея не имѣютъ прошедшаго, или, лучше сказать, что у ней есть одно только право -- давности. Но это право разумно. Оно ограждаетъ семейный покой, если не сплошь, то достаточно часто, чтобъ оправдать свое собственное существованіе. Жертва всегда тяжела, но тотъ, кому мы приносимъ ее, хотя бы и не для него самого, а ради другихъ или ради приличія, долга, ради простаго, разсчетливаго стремленія къ покою, тотъ à la longue становится милъ, и такимъ образомъ жертва становится легче и легче, до тѣхъ поръ пока ея вѣсъ не станетъ совсѣмъ нечувствителенъ.... Такую-то жертву Марья Васильевна принесла неоспоримо мужу. А онъ принесъ ли ей что-нибудь? Онъ думалъ, что да, и былъ по своему правъ. Жениться на бѣдной дѣвушкѣ для полковника изъ хорошей фамиліи съ полутора-тысячью душъ, который легко могъ составить блестящую партію, развѣ это не жертва? Связать себя въ тридцать лѣтъ, когда онъ могъ смѣло еще подождать лѣтъ пять, развѣ это не жертва? Конечно, въ общемъ онъ слѣдовалъ своимъ вкусамъ и убѣжденіямъ; но частности и подробности могли бы устроиться иначе, шире, свободнѣе, и надо правду сказать -- теплѣе. Жена, напримѣръ, могла бы быть больше довольна тѣмъ, что онъ дѣлаетъ для нея, и порѣже хандрить. Онъ могъ бы для ней быть милѣе дѣтей, но этого не было; Вася и Лиза занимали ее несравненно сильнѣе чѣмъ ихъ отецъ. Она могла бы хоть сколько-нибудь интересоваться его занятіями, могла бъ не зѣвать, когда онъ ей станетъ разказывать о посѣвахъ или о новой машинѣ, которую онъ выписываетъ изъ Англіи, могла бы спросить иногда хоть что-нибудь о тѣхъ книгахъ, которыя онъ читаетъ. Но этого нѣтъ, думалъ онъ, и нельзя обвинять ее слишкомъ строго за то, чего нѣтъ. Всякій любитъ по своему. У одного все высказывается, всякій моментъ и оттѣнокъ чувства выходитъ наружу, а у другаго все скрыто, таится подъ спудомъ.... Будь это иначе, конечно и все остальное было бы иначе, а этого онъ не желалъ. Такимъ образомъ, разбирая свое положеніе, онъ логически приходилъ къ тому выводу, что онъ долженъ быть имъ доволенъ, а между тѣмъ не былъ. Чего-то недоставало: онъ это чувствовалъ, но чего? онъ не зналъ. Всѣ недостатки и пробѣлы, въ которыхъ онъ могъ себѣ дать отчетъ, казались такъ мелки въ сравненіи съ массой прямыхъ, положительныхъ благъ, которыми онъ владѣлъ безспорно. Все главное и существенное казалось въ рукахъ, достигнуто, обезпечено навсегда, а между тѣмъ, мало-по-малу, какая-то тѣнь начинала ложиться на все. Откуда она? онъ не зналъ, но онъ сталъ мрачнѣе, задумчивѣе; уединенная прогулка въ лѣсу не освѣжала его какъ прежде; пакетъ съ новыми книгами изъ Петербурга иной разъ по цѣлымъ днямъ лежалъ нераспечатанный у него на столѣ... Что это? Старость что ли? Нѣтъ, рано еще старѣть: 36 лѣтъ, силы въ полномъ цвѣту, ни одного волоса съ головы не убыло, а между тѣмъ жизнь не заманиваетъ впередъ и не ласкаетъ надеждами какъ бывало. А иногда, случится, чувство какого-то грустнаго одѣночества давитъ сердце, и въ такія минуты чудится, точно какъ будто вся жизнь людская шумною рѣкой течетъ гдѣ-то тамъ въ сторонѣ, а онъ отчужденъ отъ всего, безполезенъ, не нуженъ, забытъ и ему ничего не нужно, и все какъ-то постыло, утратило свою старую цѣну.... а въ головѣ между тѣмъ мысли бродятъ, бродятъ безъ отдыха, и содержаніе ихъ не всегда положительно: наука, хозяйство, семья не всегда служатъ вѣрною точкой опоры; другіе мотивы, таинственные и мрачные, замѣшиваются иногда безсознательно въ общій потокъ. Сомнѣнія и загадки, на которыя осязаемый міръ не даетъ намъ прямаго отвѣта, появляются иногда непрошенныя и преслѣдуютъ неотвязчиво....
Левель всегда имѣлъ положительно-религіозное настроеніе; теперь онъ сталъ набоженъ. Дѣдъ его былъ Прусакъ, протестантъ, но онъ самъ и отецъ воспитаны въ русской вѣрѣ, обрядамъ которой онъ преданъ былъ съ дѣтства. Преданность эта, долго задержанная вліяніемъ общества, его окружавшаго, и пестрыми впечатлѣніями той жизни, которую онъ велъ въ свѣтѣ, въ деревнѣ, въ уединеніи, съ каждымъ годомъ стала высказываться замѣтнѣе и сильнѣе. Посты, въ домѣ его, стали соблюдаться строже; по воскресеньямъ и въ праздники его можно было почти всегда видѣть въ церкви; на столѣ, кромѣ нѣмецкой Библіи, наслѣдованной отъ дѣда, появились другія, русскія книги духовнаго содержанія. Словомъ, Левель сталъ набожный человѣкъ, и набожность его была довольно искренняя, но, какъ часто случается, съ примѣсью мистицизма. Эта послѣдняя черта немножко противорѣчила, разумѣется, его склонности къ положительнымъ отраслямъ знанія, но это ей не мѣшало существовать. Знакомство съ чистою математикой и съ новѣйшими открытіями въ сферѣ наукъ естественныхъ не мѣшало ему вѣрить въ таинственное могущество чиселъ, въ двойное предназначеніе и въ нѣкоторыя другія, тому подобныя мысленныя колодки. Здѣсь, наконецъ, была одна сторона, въ которой характеръ его встрѣчался съ характеромъ Марьи Васильевны. И она была набожна, и у ней набожность была въ тѣсной связи съ очень-чувствительною долей суевѣрія, съ той только разницей, что у ней, какъ у женщины, мистицизмъ не былъ явственно-формулированъ и сознательно приведенъ въ систему какъ у него. Тѣмъ не менѣе, въ этой сферѣ они сходились другъ съ другомъ ближе, и въ области непонятнаго понимали другъ друга лучше нежели въ чемъ-нибудь остальномъ. Единственныя книги, которыя они читали иногда вдвоемъ, были духовно-мистическія, въ родѣ Ѳомы Кемпійскаго, или учено-мистическія, въ родѣ Лафатера, или мистико-поэтическія, въ родѣ Уединенія Циммермана. До чисто-ученыхъ вещей она не дотрогивалась, а онъ не любилъ романовъ. Но оба любили письма и этотъ вкусъ, скоро по переѣздѣ въ Сорокино, нашелъ себѣ пищу.
Разъ, это было въ іюнѣ, въ сумерки. Самоваръ стоялъ на столѣ, и Марья Васильевна стояла передъ нимъ, какъ жрица передъ жертвенникомъ домашняго идола, готовая, въ должномъ порядкѣ и съ соблюденіемъ должныхъ обрядовъ, приступить къ совершенію жертвы. Но Левеля еще не было. Онъ только что воротился изъ города и говорилъ у себя въ кабинетѣ съ прикащикомъ о дѣлахъ. Прошло минутъ пять; зажженныя свѣчи поданы были на столъ; наконецъ онъ явился.