-- А онъ?
-- Онъ былъ очень привязанъ... Еслибы не это, что могло бы привлечь его къ бѣдной дѣвушкѣ, безъ приданаго? Съ его состояніемъ, связями, онъ могъ бы найдти себѣ ровную партію... О! вы не знаете его такъ, какъ я его знаю! Это добрѣвшій и благороднѣйшій человѣкъ!.. Онъ только съ виду кажется холоденъ; но у него сердце теплое, любящее!
-- Вы... полюбили его потомъ?
-- Могла ли же я не полюбить?.. Это была бы черная неблагодарность съ моей стороны!
-- Вы полюбили его такъ, какъ вы прежде другаго любили?
Маша опять закрыла руками лицо.
-- Не спрашивайте, отвѣчала она.
Оба молчали съ минуту. Лукинъ былъ жестоко взволнованъ. Раза два онъ готовъ былъ упасть передъ ней на колѣни, и цѣловать ея ноги. Съ трудомъ овладѣвъ собой, онъ продолжалъ свой разспросъ; и Марья Васильевна разказала ему, какъ они ѣздили въ Петербургъ, какъ жили въ Троицкомъ... свою болѣзнь и послѣднюю болѣзнь матери. Много, много что еще онъ узналъ въ этотъ день. Объ остальномъ онъ не смѣлъ разспрашивать, но онъ догадывался.
Когда ея исповѣдь кончилась, она стала просить, чтобъ и онъ, въ свою очередь, разказалъ ей подробно свое прошедшее. "Все, все разкажите!" просила она; но онъ не успѣлъ разказать ей все. Только что дѣло дошло до встрѣчи съ Маевскими, на той станціи, гдѣ онъ провелъ цѣлый день, какъ въ аллеѣ, шагахъ въ сорока отъ бесѣдки, послышались чьи-то шаги. Это былъ Левель, который, окончивъ съ Биркеномъ, вышелъ къ нимъ въ садъ.
-- Маша! Григорій Алексѣичъ! кричалъ онъ смѣясь.-- Куда вы запрятались?.. Ужинъ готовъ!.. Григорій Алексѣичъ! Гдѣ вы?