-- За мной, братцы, съ Богомъ! шепнулъ Сидоръ крестясь и спускаясь на ледъ.
Минуту спустя, всѣ исчезли въ туманѣ... Въ это самое время, небольшой отрядъ конницы прискакалъ; впереди полицеймейстеръ и два казака... Послѣдній, извѣстный своею распорядительностію и смѣлостію полковникъ В**, успѣлъ давно уже переправиться съ той стороны и былъ недалеко, когда одинъ изъ разъѣздовъ, посланныхъ имъ вдоль по рѣкѣ, наткнулся на подозрительную фигуру, которая зайцемъ шмыгнула въ лѣсъ. Тотчасъ же дали знать ему; онъ собралъ разъѣзжихъ и кинулся по горячимъ слѣдамъ.
-- Куда жь они дѣлись? спросилъ онъ у казака:-- сейчасъ еще видѣлъ двоихъ.
Тотъ указалъ на туманъ: двѣ черныя шапки мелькала неясно сквозь сѣрую его пелену, то исчезая, то снова показываясь.
Тотчасъ же отдано было приказаніе спѣшиться и начать переправу. Двухъ казаковъ пустили впередъ; за ними, шагахъ въ десяти, отправился самъ полицеймейстеръ, за полицеймейстеромъ вахмистръ и три человѣка драгунъ. Изъ остальныхъ, одного послали въ городъ, съ приказаніемъ тотчасъ отправить погоню съ той стороны рѣки; а другой остался при лошадяхъ.
Но ни съ той, ни съ другой стороны, ничего не успѣли сдѣлать. Случилось несчастіе. Казацкій урядникъ, пошедшій впередъ, оступился, нырнулъ, и его не видали болѣе; товарищъ его попалъ тоже въ воду, и его съ трудомъ вытащили... полицеймейстеръ струхнулъ и не рѣшился преслѣдовать далѣе. Погоня вернулась назадъ... Что сталось съ бѣжавшими -- невозможно было узнать. Во время погони слышенъ былъ крикъ впереди и голосъ, зовущій на помощь; но за туманомъ и утреннимъ полумракомъ не видать было что тамъ такое случилось. На другой сторонѣ, какъ только получено было приказаніе, тотчасъ послали казачій разъѣздъ; но казаки воротились къ вечеру, на упаренныхъ лошадяхъ, не отыскавъ ни души.
Общимъ голосомъ въ городѣ рѣшено было, что Лукинъ и товарищи его утонули. Многіе сомнѣвались, конечно; но въ послѣдствіи не случилось рѣшительно ничего, что могло бы хоть сколько-нибудь подтвердить такое сомнѣніе. Ни одного изъ бѣжавшихъ не отыскали, ни малѣйшихъ слѣдовъ не могли открыть.
Что сталось въ дѣйствительности съ самозванцемъ? Пошелъ ли онъ ко дну въ буквальномъ или въ переносномъ смыслѣ этого слова? Раздѣлилъ ли онъ участь бѣднаго козака, котораго предпріимчивый полицеймейстеръ отправилъ впередъ, или зарылся съ Сидоромъ въ ту преисподнюю, куда этотъ стоикъ его заманилъ? Вопросъ этотъ мы не беремся рѣшать, потому что для цѣлости нашего разказа онъ лишній. Чѣмъ бы ни кончилъ Лукинъ въ дѣйствительности, для той среды, въ которой онъ дѣйствовалъ до сихъ поръ, онъ дольше не существуетъ. Его счеты съ ней были кончены, и итогъ выведенъ. Кто чище и лучше его, тотъ пусть судитъ его, и пусть осудитъ если угодно. Мы не были и не намѣрены быть его адвокатомъ, и потому мы молчимъ... но намъ остается сказать еще нѣсколько словъ о тѣхъ людяхъ, которые его окружали.
Отъ Марьи Васильевны скрыта была несчастная участь стараго ея жениха. Левель боялся, чтобъ извѣстія этого рода не произвели на нее опаснаго впечатлѣнія, и мѣсяца три онъ принималъ всѣ возможныя предосторожности, чтобъ они до нея не дошли; но всѣ попеченія его оказались напрасны. Смертельный ударъ былъ давно уже нанесенъ, и ничто не могло отвратить послѣдствій его. Она таяла со дня на день, таяла быстро. Въ декабрѣ, не было уже никакой надежды, чтобъ она дожила до конца мѣсяца; она сама знала это, просила, чтобъ ее причастили, простилась со всѣми, благословила дѣтей и умерла какъ свѣтильня, догорѣвшая до конца, съ тихимъ трепетомъ, съ недоконченнымъ вздохомъ.
Левелю дорого обошлось все это. Въ теченіе нѣсколькихъ мѣсяцевъ онъ посѣдѣлъ, сгорбился, постарѣлъ лѣтъ на десять. Сорокино стадо ему невыносимо; онъ выѣхалъ за границу и поселился въ Женевѣ. Дальнѣйшая жизнь его посвящена была воспитанію дѣтей и религіозной мечтательности. Онъ бѣгалъ общества и принималъ у себя одного только пастора, да изрѣдка старыхъ друзей изъ своихъ соотечественниковъ, навѣщавшихъ его проѣздомъ черезъ Швейцарію. Изъ числа такихъ посѣщеній, было одно, которое сблизило его вновь съ двумя особами, изъ которыхъ одна, по крайней мѣрѣ, играла чень не малую роль въ его жизни. Это были его кузины: Софья Осиповна съ сестрой. Обѣ онѣ были въ траурѣ, по случаю смерти Ѳедора Леонтьевича; но за исключеніемъ цвѣта одежды, послѣдняя тѣнь сходства, въ старые годы довольно замѣтнаго, изчезла вполнѣ. Это былъ совершенный контрастъ. Меньшая сестра пополнѣла, поздоровѣла и стала такая толстушка и хохотушка, такая румяная, бѣлая, стала бойче и веселѣе чѣмъ бывала когда-нибудь. Весело было смотрѣть на нее, какъ она нянчалась и шалила съ своею трехлѣтнею дочкой, похожею на мать какъ двѣ капли воды. Мужъ остался въ Россіи и занятъ былъ дѣломъ, а ее отпустилъ съ сестрой на воды. Софья отправлена была въ Эмсъ, лѣчиться. У ней впрочемъ не было никакой опредѣленной болѣзни, по крайней мѣрѣ доктора не могли ничего открыть; но стоило только взглянуть на нее кому-нибудь, кто знавалъ ее года четыре тому назадъ, чтобъ увидѣть жестокую перемѣну. Она исхудала до такой степени, что всѣ косточки на рукахъ и на шеѣ можно было пересчитать; лицо пожелтѣло и вытянулось; самое выраженіе его измѣнилось. Что-то горькое, ѣдкое, почти злое появилось въ очертаніи рта. Взоръ потерялъ свой игривый блескъ и кокетливую подвижность; всѣ черты точно какъ будто окостенѣли. Трудно было узнать въ ней прежнюю ловкую, милую, свѣтскую женщину. Она стала дика, и въ обращеніи съ незнакомыми лицами жестоко несообщительна. Что-то суровое, гордое, почти отталкивающее, появлялось на ея лицѣ каждый разъ, какъ обращались къ ней съ рѣчью, выходившею изъ предѣловъ обыкновеннаго обмѣна вѣжливостей или незначащихъ пустяковъ ежедневной жизни. Левелю удалось однако сойдтись съ ней. Несмотря на основную разность характеровъ, между ними образовалась какая-то связь, которая дѣлала ихъ не то чтобы милыми другъ для друга, нѣтъ, но болѣе сносными и сочувствующими другъ другу чѣмъ кто бы то ни было изъ людей, съ кѣмъ случалось имъ встрѣчаться въ послѣднее время.