-- Лишняго я не скажу, объ этомъ не безпокойтесь. мнѣ время такъ дорого, что я готовъ платить рубль за минуту, лишь бы только уѣхать скорѣе.

Смотритель навострилъ уши.

-- Хе, хе, сказалъ онъ, потирая руки.-- Это хорошія прогоны, и если такъ, то я вамъ головой отвѣчаю, что вы лишней минуты здѣсь не пробудете. Не поскупитесь, сударь, дайте-ка мнѣ сюда... примѣрно сказать... бѣленькихъ штучки три, а тамъ ужь будьте спокойны, лишняго здѣсь не пробудете. Плюньте мнѣ въ рожу, если я вамъ все это не устрою.

Лукинъ задумался на минуту.

-- Три бѣленькихъ не мудреное дѣло, отвѣчалъ онъ.-- Это меня не раззоритъ; только сдѣлайте милость, вы ему какъ-нибудь не проговоритесь насчетъ того, что мнѣ надо поспѣть послѣ завтра и для чего. Это я вамъ по секрету сказалъ, а ему вы просто мигните: спѣшитъ молъ, спѣшитъ по дѣламъ, больше ни слова; а то онъ пожалуй захочетъ еще, и вмѣсто того чтобы скорѣй отпустить, станетъ нарочно тянуть.

-- Не безпокойтесь, сударь. Вы еще молоды, а я уже тертый калачъ; я знаю, какъ съ этимъ народомъ дѣло вести.

Лукинъ засмѣялся. Онъ вынулъ изъ бумажника деньги, и, отдавъ ихъ смотрителю, вернулся опять въ общество дамъ. Опять онъ былъ встрѣченъ бѣглимъ огнемъ живаго, веселаго разговора; на этотъ разъ, главную роль взяла на себя меньшая сестра; а старшая, которая чѣмъ-то была недовольна, слушала ихъ съ притворно-разсѣяннымъ видомъ, изрѣдка вмѣшивая какое-нибудь колкое замѣчаніе или наивно-лукавый вопросъ и принимая живое участіе въ разговорѣ только тогда, когда самъ Лукинъ обращалъ къ ней прямо свои слова. Съ перваго взгляда было замѣтно, что дамы немножко поспорили между собой, и что Софи сердита была на сестру, но эта тѣнь разсѣялась быстро. Лукинъ не далъ имъ времени думать о томъ, что могло быть предметомъ ихъ спора. Онъ вышелъ изъ прежняго оборонительнаго положенія, самъ повелъ разговоръ и далъ ему новое, гораздо болѣе опредѣленное направленіе. Онъ ловко заставилъ ихъ говорить о цѣли ихъ путешествія въ Петербургъ. Наружная сторона ея объяснялась въ короткихъ словахъ. Мужъ Софьи Осиповны, Ѳедоръ Леонтьевичъ Маевскій, служившій лѣтъ пять бригаднымъ начальникомъ въ арміи, получилъ новое назначеніе. Онъ сдѣланъ былъ губернаторомъ Сольской губерніи и вызванъ изъ арміи въ Петербургъ, куда его семейство ѣхало вслѣдъ за нимъ, чтобы провесть въ столицѣ нѣсколько мѣсяцевъ и потомъ отправиться къ мѣсту его новой службы въ губернскій городъ Сольскъ. Но съ этими очень короткими фактами, въ головѣ молодыхъ путешественницъ вязался самымъ естественнымъ образомъ длинный рядъ плановъ, надеждъ и вопросовъ разнаго рода, который былъ далеко не такъ простъ. Ни одна изъ нихъ еще не видала столицы. Польки по матери и отцу, онѣ родились и воспитаны были далеко, въ западномъ краѣ Россіи, въ другой обстановкѣ, въ другомъ быту общественной и семейной жизни, и это мѣшало имъ составить себѣ ясное понятіе о томъ, что ихъ ждетъ впереди. Какъ примутъ ихъ въ Петербургѣ? Въ какомъ кругу придется играть имъ роль? Какое впечатлѣніе произведутъ онѣ въ свѣтѣ? и наконецъ, что встрѣтятъ на постоянной квартирѣ, въ томъ Сольскѣ, гдѣ, худо ли, хорошо ли, онѣ должны будутъ жить по меньшей мѣрѣ лѣтъ пять? Все это вмѣстѣ являлось для нихъ въ видѣ одной огромной загадки, надъ разрѣшеніемъ которой онѣ ломали голову каждый день, но ломали ее самымъ пріятнымъ образомъ, потому что въ туманѣ этой загадки мерцали для нихъ, какъ звѣзды, тысячи сладкихъ надеждъ. Спектакли, балы, маскарады, рядъ новыхъ костюмовъ и новыхъ знакомствъ, надежда меньшей сестрѣ составить блестящую партію, а старшей играть роль царицы въ подвластномъ ей маленькомъ царствѣ, гдѣ все должно быть у ногъ ея губернаторскаго величія.... и много, много чего другаго, далеко не такъ ясно опредѣленнаго, но тѣмъ не менѣе сладкаго впереди. Въ этихъ двухъ маленькихъ женскихъ головкахъ, надежды роились въ такомъ огромномъ числѣ, что имъ было тѣсно, и потому онѣ рады были всякому случаю вырваться на просторъ. Лукину стоило только начать рѣчь объ этомъ предметѣ, чтобы заставить ихъ высказать почти все. Съ своей стороны, онъ не остался въ долгу. Онъ сочинилъ имъ короткую исторію своей жизни, въ которой то, что онъ слышалъ дорогой отъ Алексѣева, служило канвой и было такъ осторожно, такъ ловко пущено въ ходъ, что никакого опредѣленнаго понятія о его положеніи въ свѣтѣ невозможно было составить. Впрочемъ, судя по тому, что онъ о себѣ говорилъ, его легко можно было принять за человѣка съ хорошими средствами, который недурно знаетъ столицу (что быстро возвысило его въ глазахъ его новыхъ знакомыхъ) и которому доступъ во всякую сферу жизни открытъ во всякое время, но который, до сей поры, былъ слишкомъ серіозно занятъ другими предметами, чтобы составить себѣ кругъ знакомствъ и вести открытую жизнь. Объ одномъ не сказалъ онъ ни слова; это о той потерѣ, про которую онъ невольно выронилъ нѣсколько словъ въ предыдущемъ ихъ разговорѣ; но послѣ того, что было уже говорено, онъ имѣлъ право думать, что онѣ не рѣшатся напомнить ему объ этомъ печальномъ предметѣ, и онъ не ошибся. Съ своей стороны, онѣ легко могли догадаться, что онъ говоритъ имъ не все, но, въ ихъ глазахъ, это было естественно и законно. Конечно, онѣ не знали, что это былъ единственный пунктъ изъ всего, что онъ имъ открылъ, въ которомъ была капля истины; а все остальное довольно круто отъ нея уклонялось, такъ круто, что, судя попросту, ничего иного нельзя было бы сказать, кромѣ того, что онъ сильно налгалъ. Такъ, разумѣется, сказали бы и онѣ, еслибъ онѣ могли о томъ знать; но самъ онъ смотрѣлъ на это не такъ. Не получивъ отъ своего прошедшаго никакихъ правъ, онъ считалъ, что онъ и обязанностей никакихъ къ нему не имѣетъ. Онъ отрекся отъ него начисто, какъ отъ наслѣдства, обремененнаго чужими долгами, съ чего же бы онъ сталъ еще съ нимъ церемониться? Разъ усвоивъ чужое имя (конечно не даромъ, потому что онъ явно платилъ за него цѣною крупнаго риска), не усвоить себѣ, вмѣстѣ съ нимъ, и всего, что къ имени относилось, было бы крайне нелѣпо съ его стороны. Такъ думалъ Лукинъ, и такъ какъ выводъ его изъ данныхъ, которыя онъ имѣлъ, казался ему логически вѣренъ, такъ какъ онъ долженъ, необходимо былъ долженъ дѣйствовать такъ, чтобъ остаться вѣрнымъ тому основанію, на которомъ онъ сталъ, то гдѣ же тутъ ложь? думалъ онъ. Если она лежитъ въ основаніи, то въ этомъ не онъ виноватъ. Не онъ лжетъ, а обстоятельства его лгутъ, и если кому-нибудь эта ложь можетъ современемъ повредить, то, разумѣется, ему первому. Не онъ устроилъ свою судьбу въ томъ видѣ, какой она теперь приняла. Онъ только воспользовался естественнымъ правомъ защиты. формальная сторона закона давила его права; она ставила ему свой барьеръ подъ самое горло, а онъ, вмѣсто того чтобъ терпѣть и задохнуться, ступилъ черезъ и вышелъ опять на просторъ, вотъ и все.

Такъ думалъ Лукинъ, а между тѣмъ время быстро летѣло, и часъ за часомъ проходилъ незамѣтно въ живомъ, интересномъ для всѣхъ разговорѣ. На дворѣ уже смерклось, когда лошади наконецъ были заложены, и черноглазая Паша пришла объявить о томъ своимъ госпожамъ. Фонари у дормеза свѣтили черезъ окошко въ комнату, гдѣ не было еще свѣчъ. При ихъ легкомъ отблескѣ, мѣшки и разныя вещи живо были уложены, дамы надѣли плащи и вышли изъ комнаты на крыльцо. Уходя, обѣ простились по-дружески съ Лукинымъ.

-- Надѣюсь, что мы съ вами встрѣтимся въ Петербургѣ, проворно проговорила Софи. Онъ не сказалъ ничего, но поклонился и крѣпко пожалъ ея руку. Черезъ минуту, дормезъ, запряженный шестеркою лошадей, умчался быстро по петербургской дорогѣ. Лукинъ смотрѣлъ ему вслѣдъ. Онъ долго стоялъ на крыльцѣ, снова одинъ и снова замкнутый въ кругу своихъ собственныхъ мыслей; но это было уже не то, что онъ чувствовалъ поутру. Уединеніе не было полное. На рубежѣ его волшебной черты, мелькали два легкіе образа. Ему стоило только закрыть глаза, чтобы видѣть передъ собою опять ихъ милыя лица и быстрые глазки, чтобы слышать опять ихъ звонкіе голоса. А между тѣмъ, онѣ были уже далеко, и время опять летѣло, и темная ночь ложилась кругомъ. Изрѣдка лай собакъ да голоса на станціонномъ дворѣ нарушали всеобщую тишину. Въ окошкахъ избъ, насупротивъ станціи, мелькали огни. Онъ вспомнилъ Жгутово, и мысли его приняли быстро другой оборотъ.... Но около этого времени звонъ колокольчика послышался вдалекѣ, сначала тихо, чуть внятно, то умолкая, то вновь заливаясь далекою трелью; потомъ звучнѣе, звучнѣе, и вотъ, та самая тройка съ телѣгой, которая уѣхала поутру, во весь карьеръ прискакала къ крыльцу, за ней летѣлъ тарантасъ: телѣга и тарантасъ набиты были народомъ. Шесть человѣкъ, между которыми двое въ простыхъ армякахъ, слѣзли одинъ за другимъ, и всѣ отправились въ комнату. Смотритель встрѣтилъ ихъ въ корридорѣ со свѣчею въ рукахъ.

-- Здравствуйте, Яковъ Ильичъ! сказалъ онъ толстому господину въ кожаномъ картузѣ и въ очкахъ, который шелъ впереди.