Я села с тяжелым предчувствием.
– Скажи, пожалуйста, – начала маман, – что ты имеешь против Ксаверия Осиповича?
– Ничего, маман, – отвечала я, – только…
– Что только? Отвечай прямо.
– В последнее время он стал позволять себе вещи…
– Какие?
– Да неужели, маман, вы не заметили?… Он вот уже несколько времени смотрит на меня как-то так… ну, одним словом, так, как он не должен смотреть, и говорит мне вещи, которые… которые я, наконец, не хочу от него слышать.
Говоря это, я чуть не плакала – так мне было досадно, что маман не хочет меня понять.
– Ecoute, Julie[12], – перебила маман (в торжественных случаях она всегда говорила со мной по-французски), – я, признаюсь, считала тебя умнее. Неужели ты не догадываешься, в чем дело?
Я только начинала догадываться, но отвечала решительно: