Он посмотрел на меня как-то странно…
– Жаль? – повторил он. – Да, жаль, что она не умеет жить и делает для себя из жизни пытку. Это печально, но надо же наконец убедиться, что это так и что в ее положении, с ее несчастным характером жизнь ей не может дать впереди ничего, кроме страдания. Простой здравый смысл, стало быть, заставляет желать, чтоб это скорее кончилось. Но ваша бабья, сентиментальная жалость судит иначе. Вы охаете и причитаете, когда человек умер, точно как будто бы хуже этого с ним не могло и случиться… А вы бы спросили: лучше ли для него, если бы он остался жив? Потому что хотя оно некрасиво, конечно, лечь носом кверху, но иногда это единственное, что остается сделать.
Мне было как-то не по себе от этих речей, словно предчувствие, что они не приведут к добру.
– По-твоему, стало быть, надо желать ей смерти? – сказала я.
– Да, – отвечал он, – в собственном ее интересе.
– Ну, – заметила я, – отчасти и в нашем.
– Отчасти, конечно, и в нашем.
– И это не грех?
– Нет.
– Но после этого и уморить ее будет не грех?