Воротилась Дуня въ родительскій домъ. Да не на радость она семьѣ. Ходитъ пасмурная; дичится людей; -- а люди на нее пальцемъ указываютъ...-- Вонъ, молъ, Змѣиная старостиха!
Сидитъ у окна задумавшись, и все словно ждетъ чего-то. Спроситъ отецъ или мать: -- что съ тобой, Дуня?-- А она:-- Ничего -- и шмыгъ вонъ изъ комнаты.
То, чего Дуня ждала, и что пугало ее,-- сбылось въ свою пору. У нея родился сынъ. И сталъ онъ рости; и прозвали его сосѣди: Змѣенышемъ.
Сначала, дѣти бѣгали за нимъ по деревнѣ съ хохотомъ и бросали въ него каменьями; но скоро оставили, потому что онъ скоро сталъ золъ не подѣтски и силенъ не по возрасту, и на рукахъ у него, да и на шеѣ, появилась кожа какая-то сморщенная, словно какъ-бы змѣиная чешуя... и не ласкали его въ семьѣ; а только косились или, уставивъ глаза, разглядывали: каковъ онъ, таковъ, и похожъ ли на добрыхъ людей или на вражье сѣмя?.. И не любилъ онъ ни дѣда, ни бабку; а дядю терпѣть не могъ, да и дядя тоже. За то мать въ немъ души не слышала и ласкала его и миловала. И часто въ сумерки, на крылечкѣ, одна, усадивъ его возлѣ себя и прижавъ его къ сердцу и гладя его курчавую головку съ злымъ, некрасивымъ лицомъ,-- шептала ему что-то на ухо долго, долго.
О чемъ шептала она, про то Богу извѣстно; но послѣ такихъ разговоровъ, онъ прятался отъ людей и уходилъ иногда одинъ, на долгое время въ лѣсъ.
И вотъ, разъ какъ-то, дядя въ сердцахъ схватилъ его за вихорь; но тутъ-же отдернулъ руку. Ребенокъ, озлясь, прокусилъ ему палецъ насквозь.
-- Ахъ ты змѣиное отродье!-- крикнулъ онъ, вскинувшись; но мальчишка былъ ужъ на улицѣ, и съ улицы, грозя ему пальцемъ: -- Постой, молъ, дядя Иванъ, дай подрости,-- тогда за все разсчитаемся!
Подслушала это Дуня и крѣпко задумалась. И думаетъ она про себя:-- Нѣтъ, не житье мнѣ между людьми, послѣ того, что было!
Черезъ день послѣ этого, и она, и сынъ пропали безъ слѣда.