Ссадин (после паузы). Я слышал, Александр Николаевич, что Яков Ильич очень недоволен Вами. За что, скажите на милость?
Полозов. Я этого не знаю.
Ссадин (вынув сигару). Верно вы, молодой человек, немножко горды? Не правда ли? Должно быть так потому, что, сколько мне известно, Яков Ильич до смерти не любит гордецов. А вот вы, молодые люди, нового покроя, извините за выражение, не любите подлаживаться под характер старших, считая это подлаживание чем-то нехорошим, позорным... А что тут, если потрезвее взглянуть на вещи, позорного? По моему, кто умеет подладиться под характер окружающих, тот может ужиться со всеми, тот, значит, необычайно умный дипломат, и, без всякого сомнения, весьма практический человек!
Полозов. Я не умею подлаживаться, не умею и не хочу быть многоличным.
Ссадин. Вот это-то и нехорошо! Но не в этом дело! Я пришел побеседовать с Вами об одном очень серьезном деле. (Закуривает сигару.) Вот в чем суть: Яков Ильич хотя с одной стороны и отзывается о Вас не совсем лестно, с другой стороны хвалит Вас за усердие и преданность делу, от которого Вы не бегаете. Кроме того, он, стороной узнав, что вы находитесь в крайней нужде и...
Полозов. Но ведь это дело мое...
Ссадин. Знаю, батенька, знаю... что Вы кипятитесь-то, да конфузитесь? Это выражение я применил без всякой мысли оскорбить или обидеть Вас, коснулся я до Вашей бедности не по своему желанию, но по желанию Звенигорского, который принял в Вашем семействе весьма живое участие и предлагает Вам, для поправления Ваших обстоятельств одну вещь...
Полозов (хмуро). Что же такое? Что ему надо от меня?
Ссадин (про себя). Эге, любезный, да с тобой, как видно, каши не сваришь. Нечего делать, начнем с предисловия... (Вслух.) Видите ли, Александр Николаевич, какого рода вещь... но, прежде всего, между прочим, я должен попросить, как милости, быть потерпеливее и не горячиться. Вы, как я вижу, человек не особенно хладнокровный. Можете ли Вы выслушать хладнокровно все то, что я буду говорить Вам?
Полозов. Говорите.