Лиза. Авось, где-нибудь приищу какую-нибудь работу. Буду искать снова, ведь не могу я равнодушно смотреть на Сашу, который из-за нас не досыпает ночей и одежду себе справить не может, мне от всей души жаль его молодости, которую он губит с каждым днем, худеет все больше и больше. Я понимаю, что ему жутко, что ему тяжело глядеть на нас, жутко видеть нас в такой бедности, он рад сделать все, чтобы чем-нибудь, хоть немного украсить нашу неприглядную жизнь. Да что он может сделать вечным сгибанием спины над столом и бумагами за писанием. Ничего не сделаешь, убьет только свое здоровье и жизненные силы уничтожит, уж такова участь всех чиновников-тружеников. Иные ничего не делают, а, смотришь, богатства и благополучие так и сыплются на них, а вот таким беднякам, которые отдают труду все время, не знают отдыха и покоя почти целые сутки, таким беднякам нет ни счастия, ни вознаграждения за их труды, хоть они достойны этого вознаграждения, потому, что для труда не жалеют своих сил, губят жизнь, здоровье и молодость, на таких людей еще сердятся, как, например, Звенигорский, который злится на Сашу за то, что тот не льстит ему. Чего ему еще хочется, ведь Саша работает, работает за троих, службой не пренебрегает, дело свое ведет хорошо, чего же Звенигорский еще от него добивается, какого низкопоклонства от него требует?
Марфа Ивановна. Если бы он знал, что Саша ночи не спит ради того, чтобы к сроку окончить свою работу, то он, может быть, стал бы снисходительнее к Саше.
Лиза. А ты думаешь, что он этого не знает? Нет, он знает скольких сил Саше стоит Саше департаментская служба. Да что же из того, что он знает. Такие люди, как Звенигорский, не допускают гордости и самолюбия в бедняках. Они, эти Звенигорские, считают всевозможных Полозовых, Петровых, Ивановых, за вещь, за машину, которая должна работать столько времени, сколько будет угодно машинисту, Звенигорские с презрением глядят на Полозовых, сохнущих над бумагами, они им руки не подадут, потому, что Полозовы -- ничтожны, маленькие людишки, мелкие работники, а Звенигорские -- это господа! Такое обращение может, наконец, возмутить самых терпеливых людей и они если не сумеют или не посмеют перед начальством показать, что и они способны иметь человеческие чувства и самолюбие, которое в них стараются забить, то гибнут от пьянства или кончают жизнь самоубийством. Вот, мама, чего я боюсь, вот что больше всего заставляет меня всеми силами стараться помочь Саше, еще немного времени и Саша может упасть духом и броситься в омут той жизни, среди которой погибло уже много таких людей. Какая страшная это мысль, но она может осуществиться.
Марфа Ивановна. Ох, не дай, Господи, дожить до такого несчастья.
Лиза. О! Чего можно ожидать, мама, при том положении, в каком находится Саша. Ему трудно и тяжело содержать троих.
Марфа Ивановна. Лизочка, голубчик, не растравляй ты еще больше моего сердца, оно и так все изныло. Ты говоришь это все, как будто для того чтобы упрекнуть меня, что я до сих пор живу и сижу на Сашиной шее...
Лиза. Бог с тобой, мамочка, что ты это говоришь! Не грех ли тебе родной (обнимает ее). Голубушка ты моя, да ведь ты только жизнь и удерживаешь еще меня, ради тебя я до сих пор осталась такою, как была. Если бы ты умерла то, может быть, я давно бы ушла от Саши и сама бы вышла замуж за старого богача или пошла бы к кому-нибудь на содержание, а ты думаешь, что я тебя упрекаю в том, что ты живешь до сих пор. Да без тебя мы оба с Сашей погибли бы. Он, наверное остался бы жить, а я... бы пала...
Марфа Ивановна. Молчи, молчи, не произноси этого слова. Не дай Бог дожить до этого. Страшно становится, как только подумаешь об этом (молчание). Голубчик мой, Саша, неужто тебе никогда не видеть светлых дней?
Лиза. Будем надеяться, мамочка, авось дождемся чего-нибудь хорошего.
Марфа Ивановна. Ох, Лизынька, не верится мне что-то. Много я надеялась в своей жизни, да надежды то мои никогда не сбывались и за что это на свете так идет, что иным дается все -- и богатство то у них, и работа есть и все то все есть, а у нас даже самого нужного, самого необходимого нет...