Если бы наша государственная практика искренно попробовала хоть на миг подняться на высоту этой исторической и народной точки зрения, пред ней раскрылись бы новые горизонты. Она очутилась бы наконец лицом к лицу с Русскою Землею, - многими бы откровениями озарилась она! Приметила бы, что до сих пор большею частью болталась ногами по воздуху, возилась с маревами да призраками и что пора, слишком пора, упереться ногами в почву, поглядеть наконец в глаза самой настоящей, действительной действительности. Почувствовала бы, вероятно, и практическую необходимость пребывать поближе к центру народной жизни, чтобы постоянно видеть ее и слышать ее голос, а не пребывать где-то на крайнем рубеже или чуть ли не за рубежом государства, откуда ее не видно и не слышно, - да еще в таком неудобном положении: у окошка, специально вырубленного затем, чтоб стоять лицом к Европе, смотреть в Европу и дышать лишь веяниями Запада!...
Она наконец вместила бы в себя не какую-либо отвлеченную теорию о народе, а реальный смысл того статистического факта, что в России, в одной европейской России, за исключением Царства Польского и Кавказа, по новейшим данным шестьдесят восемь миллионов сельского населения, и только восемь городского... Т.е. почти 90% первого и с небольшим 10% второго! Факт внушительный, резко отличающий нас от Западной Европы, где, хоть бы, например, во Франции, на 20 миллионов сельских жителей приходится, если не ошибаемся, 17,5 миллионов городских, т.е. почти равное количество. Не мешает посерьезнее вдуматься в значение такового процентного отношения. Факт этот внушает, что у нас село преобладает над городом, а потому селом по преимуществу и должен определяться наш государственный тип. Он внушает далее, что 68 миллионов не могут почитаться только за одно из сословий, как это любят чинить в Петербурге, где в либеральном порыве возмечтали даже о всесословной волости! Хорошо "сословие" в 90% населения! Это - целая стихия, да еще преобладающая! Если припомним только, что эти 90% имеют свой особенный, отличный от западноевропейского, тысячелетний строй, собственный своеобразный юридический обычай землевладения, наследства, семейных отношений и пр., так поистине нельзя не изумиться чудовищности современных притязаний правительственного Петербурга: с легкомыслием истинно хлестаковским, или, почетнее сказать, юной институтки, там покушаются игнорировать сей народный обычай, подвести жизненный склад этих 90% под юридический уровень остальных 10% населения, навязать им гражданские законы, вторгающиеся в самые недра народного быта, по образцу французского Code civil, согласно с юридическими нормами германо-романских народов, - да навязать притом всею мощью той власти, для которой в германо-романской Европе нет "правовой" нормы и которой сила именно в этих 90%! Это значило бы подточить самую силу в корне... Не худо было бы вообще и известному разряду русской космополитствующей интеллигенции вдуматься в содержание такого неудобного статистического факта и сообразить, что 68 миллионов народа не могут дать себя заслонить фальшивым "народом", т.е. фикцией народа по конституционному образцу, во образе какого-то миниатюрного "представительства", и что ни в каком случае жизнь этих 68 миллионов не даст себя подчинить деспотизму отвлеченных чуждых теорий, периодически, чередою одуряющих интеллигентные головы. И многое доброе, может быть, поняли бы они тем скорее и лучше, чем скорее и лучше просветилось бы понимание на самих высотах российской государственной практики!...
Догадаются ли наши петербургские практики наконец, что благосостояние 68 миллионов не способно регулироваться петербургско-еврейскою биржей; что в благосостоянии уездной Руси - источник и секрет благосостояния самого государства; что важнее многих петербургских сооружений, морских каналов и новых мостов - всякая лишняя тысяча верст шоссейной дороги среди сельской глуши, столько страждущей от бездорожья; что "поощрение народному труду" не может же быть предоставлено какому-либо частному благотворительному "Обществу", а есть по меньшей мере задача всего правительства, даже наисущественнейшая из его задач? Убедятся ли наконец в той простой истине, что благоустройство этих 68 миллионов или, что одно и то же, доброе земское самоуправление, лежит в основе всего государственного благоустройства, что последнее немыслимо без первого и что, при безурядице сельской Руси, дым и призрак - порядок и мощь государства; что именно теперь на первом плане и первою заботою правительственною должно быть устранение безурядицы, от которой чуть не гибнут 90% русского населения, возведение этой местной жизни и местных земских интересов в первостепенное государственное значение? Едва ли на этот вопрос может служить ответом то, очевидно побочное внимание, какое оказывается, например, в Петербурге задачам, возложенным на так называемую Кахановскую Комиссию...
Уразумеют ли, одним словом, что и кроме Петербурга есть Россия и что Россия даже вовсе не в Петербурге, - что пора наконец выйти из этой ограды, некогда, может быть, на время и нужной, некогда нарочно сооруженной ради оплота для правительственной созидательной работы от национальной односторонности и исключительности, но уже давно обратившейся в какую-то фортецию коснеющего отрицания русской самобытности и даже жизни - в цитадель воинствующего против русской народности европеизма! Ужели не пора? Нельзя же ведь продолжать принимать только к сведению хотя бы настоящее состояние России и бездействовать ввиду 68 миллионов, вопиющих против водворенного у них государственною практикою безвластия вместе с многолюдством всяких начальств, - ввиду искусственного расстройства бытовых основ, ввиду наконец современного экономического положения этих 90% населения: хлеба, пишут, осталось у крестьян только до Рождества, а хлеба кругом вдоволь, да купить его не на что, заработков нет, фабрики стоят или сокращают производство, распуская рабочих, промышленность в застое, - продавай, крестьянин, и скот и упряжь, и все, что только можно продать, сиди сложа руки шесть зимних месяцев на печи в качестве "исключительно земледельческой страны", - а кругом, окрест, несметные естественные богатства, ждущие только рук для разработки и живого властного верховного почина, указания, помощи...
Вот что, в конце концов, для русской земской жизни, значат наши слова, показавшиеся в Петербурге столь непрактичными: "выйти самодержавию на исторический народный путь, в живую связь с Землею"...
Впервые опубликовано: "Русь". 1884. N 22, 15 ноября. С. 2-11.