Какъ ни талантливъ, ни остроуменъ отвѣтъ Тэна, онъ однакоже не совсѣмъ удовлетворителенъ или не довольно полонъ. Въ общемъ -- характеристика якобвицевъ конечно мѣтка, но можно ли, однако, назвать, не говоримъ о Мирабо, но даже многихъ другихъ дѣятелей революціи -- только "умами узкими и пустопорожними" (des cerveaux étroits et vides), "лишенными всякаго знанія"? Тэнъ излагаетъ якобиневую программу на основаніи подлинныхъ парламентскихъ рѣчей (въ томъ числѣ и Мирабо, и Сеи-Жюста, и Робеспьера и проч.), постановленій, декретовъ, законовъ, министерскихъ и иныхъ офиціальныхъ распоряженій и актовъ. Въ томъ-то и дѣло, что большая часть рѣчей, пока онѣ касаются общихъ отвлеченныхъ понятій, принциповъ, философскихъ опредѣленій, блещутъ умомъ, знаніемъ, полны широкой, возвышенной мысли и подчасъ такой правды, что хоть бы сейчасъ въ уста церковному проповѣднику! И въ то же время, въ дальнѣйшемъ развитіи, въ примѣненіи въ жизни, практическіе выводы изъ нихъ поражаютъ чудовищностью противорѣчій, мелочностью, узкостью, какимъ-то бредомъ раззузданной воли и наконецъ просто безсмыслицей. Приведемъ примѣры, которые тѣмъ интереснѣе, что ихъ можно имѣть въ перспективѣ на случай перехода власти къ новѣйшимъ апостоламъ соціализма и анархизма: непремѣнно повторится то же самое, до мелочей, какъ повторилось было, на короткое время, въ революцію 1848 года, потому что революціонеры нашихъ дней, какъ уже было замѣчено кѣмъ-то, то же что Бурбоны: ничего не забыли и ничему не научились. Но обратимся къ цитатамъ Тэна. Вотъ въ какому распоряженію власти сводится прекрасная, повидимому, мысль о свободѣ религіозной:
"Для того, чтобы свобода вѣроисповѣданій пребыла во всей своей полнотѣ, запрещается кому бы то ни было проповѣдывать или писать въ пользу (pour favoriser) какого бы то ни было культа или религіознаго мнѣнія". Далѣе: "особенно же воспрещается всякому бывшему служителю какого бы то ни было вѣроисповѣданія -- проповѣдывать нравственное ученіе (la morale) подъ страхомъ быть признану подозрительнымъ (suspect) и въ качествѣ таковаго подвергнуться аресту". "Всякій, кто осмѣлится проповѣдывать какія бы то ни было религіозныя правила, этимъ самымъ дѣлается виновнымъ предъ народомъ (coupable envers le peuple): онъ нарушаетъ общественное равенство. которое не дозволяетъ, чтобы отдѣльное лицо могло возносить публично свои идеальныя притязанія выше таковыхъ же своего сосѣда"!!
Республиканское правительство, какъ извѣстно, въ своемъ стремленіи пересоздать весь строй не только политической, но домашней, бытовой жизни общества и народа, передѣлало календарь, уничтожило воскресные и праздничные дни, завело декады и т. д. Но "держанный народъ", именемъ котораго все это производилось, продолжалъ придерживаться, если не публично, то у себя въ жилищахъ, старыхъ порядковъ и даже -- о ужасъ!-- постничать. И вотъ, директорія предписываетъ муниципальнымъ правленіямъ принять мѣры, "чтобы продажа рыбы на рынкахъ никакъ не совпадала со днями воздержанія (jours d'abstinence), назначенными по старому календарю"! Позволимъ себѣ привесть и еще одну цитату изъ множества ихъ, наполняющихъ статью Тэна: нѣкто нотаріусь Жираръ въ Парижѣ, сначала, въ 1789 г., принималъ участіе въ революціонномъ движеніи, но потомъ отсталъ и держалъ себя скромно въ сторонѣ, -- и вотъ ему офиціальнымъ постановленіемъ вмѣняется въ преступленіе: зачѣмъ-де лишилъ онъ своихъ согражданъ свѣта своего разума и познаній (considérant que le citoyen Girard depuis la révolution de l'égalité а privé de ses lumières ses concitoyens, ce qui est un cr ime en révolution): несчастный объявленъ единогласно подозрительнымъ, отведенъ въ тюрьму -- и казненъ (tombé sous le glaive de la loi)... Самый свирѣпый азіатскій деспотъ, какихъ бы ни было временъ, истинный либералъ въ сравненіи съ провозвѣстниками новѣйшаго западно-Европейскаго революціоннаго либерализма; ибо азіатскій деспотъ, посягая на жизнь, честь и внѣшнюю свободу отдѣльныхъ лицъ, все же оставляетъ въ покоѣ бытъ, вѣру, частный строй жизни своихъ подданныхъ. Между тѣмъ требованіе революціонеровъ-соціалистовъ въ томъ именно и состоитъ, чтобъ подъ знаменемъ закона и во имя правоваго порядка государственная власть вмѣшалась во всѣ изгибы общественной и частной, домашней жизни, все перевернула и перековеркала по принципамъ отвлеченной доктрины. Нѣтъ, не одною природною, такъ-сказать, узкостью и пустопорожностью умовъ, какъ думаетъ Тэнъ, можно объяснить такой, на почвѣ Европейской культуры и цивилизаціи XVIII и XIX вѣковъ, пышный расцвѣтъ деспотизма, тиранніи, безчеловѣчія, дикаго, кровожаднаго звѣрства, всевозможныхъ преступленій и злодѣйствъ -- совершаемыхъ, съ подобіемъ науки и учености, во имя свободы, либерализма, гуманности. просвѣщенія, прогресса и высшихъ идей равенства и справедливости! Въ томъ-то и дѣло, что при извѣстныхъ условіяхъ всякій широкій, начиненный отвлеченными знаніями умъ роковымъ образомъ выражается, обрекается на узкость и ограниченность. Что поражаетъ, напримѣръ, во всѣхъ рѣчахъ Французскихъ ораторовъ прошлаго революціоннаго эпоса и во всѣхъ новѣйшихъ революціонныхъ соціалистскихъ и иныхъ разглагольствіяхъ, какъ бы страстны они повидимому ни были, -- это именно то, что не слыхать въ нихъ ни души, ни сердца, -- ни одной ноты -- любви. Они продуктъ голой, сухой, отвлеченной разсудочности. "Мораль", "справедливость", "братство", все это лишь отвлеченныя, разсудочныя понятія, а не живыя личныя стремленія, потребности, силы души. Всѣмъ этимъ теоріямъ, доктринамъ, проповѣдямъ и дѣйствіямъ во имя высшихъ нравственныхъ принциповъ недостаетъ именно нравств енной подкладки, живаго нравственнаго чувства и смысла, -- а потому и въ результатѣ -- безнравственность. И этотъ недостатокъ не есть только случайный, присущій только лично главнымъ вождямъ и апостоламъ новыхъ революціонныхъ ученій (напримѣръ Мирабо и большая часть корифеевъ "великой революціи" и послѣдующихъ -- извѣстны и личною порочностью). Это недостатокъ органическій, присущій, во-первыхъ, самимъ ученіямъ, полагающимъ въ свою основу, прежде всего, грубое насиліе какъ необходимое условіе ихъ примѣненія въ жизни, -- слѣдовательно исповѣдующимъ начало безнравственное, содержащее уже въ себѣ самомъ отрицаніе свободы и всѣхъ, казалось бы прекрасныхъ, провозглашаемыхъ ими принциповъ. Во-вторыхъ, онъ органически присущъ и самой культурѣ, самому просвѣщенію Запада, по крайней мѣрѣ въ его настоящемъ фазисѣ. Ибо въ основаніи, въ глубинѣ современныхъ ученій Запада, не только революціонныхъ, но и философскихъ, вообще его "послѣдняго слова" лежитъ: отверженіе Бога, слѣдовательно отверженіе всего, что святятъ человѣка и съ нимъ всю природу, -- отрицаніе свободнаго духа и всякаго духовнаго въ человѣкѣ начала, слѣдовательно обездушеніе человѣка и порабощеніе его плоти, -- отрицаніе высшей, предержащей міръ, независимой отъ человѣка правды, высшаго, нравственнаго, обязательнаго для нравственной человѣческой природы закона, всей нравственной въ человѣкѣ стихіи, и затѣмъ -- поклоненіе обездушенной матеріи, обезбоженному, обездушенному, охолощенному духовно и нравственно, человѣку какъ богу, -- горделивое превознесеніе выше всего бѣднаго логическаго разума и "точнаго", стало-быть ограниченнаго званія. Подкапываясь подъ самый жизненный непосредственный корень въ своей душѣ нравственныхъ, вмѣщаемыхъ умомъ понятій, человѣкъ тѣмъ самымъ упраздняетъ ихъ дѣйствительную силу и обращаетъ ихъ въ ненужную ветошь; проповѣдуя политическую и соціальную свободу и въ то же время освобождая себя отъ религіозныхъ узъ, изъ-подъ власти нравственнаго, врожденнаго человѣку инстинкта и чувства. отметая совѣсть какъ "предразсудовъ", онъ становится рабомъ страстей и животныхъ побужденій; превознося "гуманность" и совлекая съ себя нравственный образъ Божій, облекаетъ самого себя въ образъ звѣриный; измышляя новый строй, новый внѣшній законъ для человѣческихъ обществъ, ставитъ самого себя, свою волю внѣ всякаго внутренняго закона! Въ самомъ дѣлѣ, -- не диво ли? Провозглашая усовершенствованіе общественное, онъ отвергаетъ законъ личнаго внутренняго совершенствованія и мечтаетъ создать, на основѣ формальной справедливости, гармоническое человѣческое общежитіе... разнузданныхъ, отвергающихъ всякое нравственное обязательное для совѣсти начало, оживотненныхъ человѣческихъ личностей! Хорошъ идеалъ новой нормы человѣческаго союза изъ людей, которые по принципу считаютъ для себя позволительнымъ и непредосудительнымъ другъ друга ненавидѣть, предаваться страстямъ и всякимъ скотскимъ побужденіямъ, у которыхъ сознательно заглушена совѣсть и извращены души! И эта-то безсмыслица -- послѣднее слово, идеалъ современной мысли и культуры!.. Гордая наука забыла, что не культура, не знаніе преобразили міръ и научили его понятіямъ свободы, равенства. братства и высшей справедливости, -- которыми наука потомъ завладѣла, вылущивъ изъ нихъ духовную, божественную сущность! Преобразили міръ -- невѣжды-рыбаки, посрамили мудрыхъ и ученыхъ, и побѣдили все внѣшнее могущества міра не грубою внѣшнею силой, а нравственною, внутреннею силою слова.
Не въ наукѣ зло, конечно, и не въ цивилизаціи, но въ гордомъ самомнѣніи науки и цивилизаціи, въ той ихъ вѣрѣ въ себя, которая отметаетъ вѣру въ Бога и въ божественный нравственный законъ. Не на неподвижность также осуждены внѣшніе порядки и весь строй человѣческаго общежитія, но на непрестанное измѣненіе и усовершенствованіе. Нѣтъ сомнѣнія, что историческія политическія формы на Западѣ изнашиваются, и орудіемь ихъ разрушенія являются именно революціонеры всѣхъ наименованій. Но не они призваны къ созданію новыхъ высшихъ, нравственныхъ и болѣе свободныхъ формъ. Не они сыны свободы. Они лишь бунтующіе рабы. Бунтъ противъ Бога есть въ то же время бунтъ противъ человѣчества, противъ самыхъ основныхъ основъ его земной жизни, и если этотъ бунтъ есть послѣднее слово западной культуры, то другаго новаго "послѣдняго", кромѣ развѣ гибели, быть не можетъ. Новое и послѣднее слово есть то старое вѣчное слово спасенія, которое возвѣщено человѣку въ Божественномъ Откровеніи.
Послѣднія страницы современной исторіи обращаютъ невольно мысль къ первымъ страницамъ человѣческаго бытописанія, къ священному библейскому сказанію о грѣхопаденіи... Вкусивъ, съ нарушеніемъ заповѣди Божіей, отъ древа познанія добра и зла, человѣкъ въ концѣ-концовъ, вновь отвергшись Бога, утрачиваетъ даже способность распознавать добро и зло, различая только пользу и вредъ; возмнивъ горделиво быть яко боги -- возгорается страстнымъ, непреодолимымъ вожделѣніемъ -- быть яко скоти...