Для молодого человека провинция вообще очень опасна. Приезжая в губернский город, он бывает сначала неприятно поражен тою холодностью, с какой встречают на службе его честный пыл, его благородное негодование; потом, неприметно для себя, увлекается легкостью и дешевизною успехов, приобретаемых им в губернском светском обществе, если он хоть несколько comme il faut, если приемы его, склад речи и познания хоть несколько свежее, чем у туземцев. Губернские дамы и девицы, от нечего делать, за недостатком кавалеров и потому что так уже повелось, часто влюбляются в него по нескольку вдруг, даже без особенных хлопот с его стороны; совершенно незаслуженно и к великому своему удивлению, получает он от провинциальных красавиц эпитеты и ученого, и поэта, и красноречивого оратора, и даже опасного для сердец человека, чуть-чуть не ловеласа! В первое время еще стыдится он таких незаслуженных успехов и борется с обольщениями своего самолюбия, но потом постепенно им поддается и наконец совершенно привязывается к пустоте светской провинциальной жизни, в которой он не приходит в соприкосновение, как иногда в столице, с современными духовными интересами, в которой добывает он так легко значение и видное место героя, пуская в ход одни старые сведения, без приобретения новых, без труда мысли, безо всякого умственного выражения! Таким образом день за днем утрачивает он все свои прежние чистые нравственные стремления... В самом деле, пожимая с утра до ночи руки таким людям, при одной мысли о которых краска негодования некогда бросалась ему в лицо, посещая их вечера, обеды и балы вместе со всем светским beau monde, он мало-помалу делается снисходительнее не вследствие мудрости и высшего христианского созерцания, а от привычки. Дешевизна светских успехов помогает ему мириться с пошлым однообразием губернской ежедневности, с ограниченностью провинциальной умственной среды, с мелочностью губернских общественных забот... Пройдет несколько лет -- и вот: уже и служит он не так, как понимал службу в старые молодые годы, уже проникается терпимостью к разным служебным грешкам своих сотоварищей, время свое проводит в праздности, в пустом любезничаньи с губернскими львицами и девицами, со вниманием прислушивается к сплетням, а потом и сам пускается сплетничать, ленится умом и душою, принимает с важностью к сердцу все ничтожные интересы провинциальной общественной жизни и бури в стакане воды признает чуть ли не за истинные бури! Много, много пошлости, оскорблявшей некогда его чуткое молодое сердце, вкрадывается ему в душу, и уже трудно становится ему жить в столице и расстаться с тем значением, которого не придется ему иметь ни в Москве, ни в Петербурге. Хорошо, если осужденный на долгую жизнь в провинции, будет он зорко блюсти свою душу и сближаться тесно только с теми немногими домами, где еще можно подышать чистым воздухом; еще лучше, когда он вовсе откажется от провинциального света и посвятит свое время, если он служит, на открытую борьбу с злоупотреблениями, уже давно переставшими колоть глаза губернскому обществу, на изучение края, всегда любопытное и полезное, на сближение с другими классами общества.
Скучными показались бы эти строки столичному жителю, но не его имеем мы в виду. Мы надеемся, что слова наши, основанные на жизненном опыте и на долговременном знакомстве с провинцией, вызванные искреннею скорбью и участием, будут небесполезны для молодых людей, только что вступающих на поприще губернской жизни. Если наши замечания заставят призадуматься хоть некоторых из них, то цель наша будет уже достигнута.
Мы сказали, что официальная жизнь в губернском городе носит на себе характер полупатриархальный; точно так и общественная, даже частная жизнь заимствует какой-то особенный оттенок от служебных и официальных отношений. Его превосходительство и ее превосходительство постоянно первые лица в городе, так сказать, постоянно в должности: как на службе, у себя дома, так и в гостях, у вас в кабинете, на бале, на рауте. Редкий бал начнется до прибытия его или ее превосходительства; я сам видел, как в одном губернском городе, в театре, в антрактах -- ни одна из дам в ложах не смела сидеть, пока ее превосходительство стояла. Самая служба в губернском городе налагает на вас какую-то обязанность принимать участие в общественных увеселениях: это также служба своего рода. Вы уже непременно, по долгу звания своего, член клуба, игр и тому подобных учреждений. Каждому общественному веселью придают значение важного, чуть не официального дела; примером может отчасти служить возражение, напечатанное однажды в "Московских Ведомостях" кем-то из господ провинциалов фельетонисту одной петербургской газеты: первый обвиняет последнего очень серьезно в том, что он неверно передал происшествия последней губернской масленицы, сказавши, что во вторник был благородный спектакль, тогда как спектакль был в среду, а во вторник были радушные и веселые блины у ее превосходительства... В самих весельях соблюдается некоторое чинопочитание, и вообще лица называются большею частию не по фамилии, а по месту своего служения. Даже дамы, поверяя друг другу свои сердечные тайны, выражаются не иначе, говоря например, что им вскружил голову советник питейного отделения, что они влюблены в прокурора, что командирша гарнизонного батальона препротивная, потому что кокетничает с инспектором врачебной управы и т.д. "Кто этот молодой человек, полькирующий вот с этою полною дамой?" -- спросите вы, например, на каком-нибудь бале. "Это? Это статистический комитет, он же и оспенный, он же и комиссия продовольствия (то есть письмоводитель всех этих мест), а дама его -- почтмейстерша", -- ответят вам или назовут иначе, смотря по тому, кто где служит. "Не правда ли, как милы эти казенные палаточки!" -- сказал мне однажды на рауте один из губернских денди, указывая на дочерей председателя казенной палаты, и еще не решивший, в которую из них влюбиться. Все девицы в губернском городе очень хорошо знают места служения и чины своих кавалеров, да и вообще вся чиновная иерархия, весь мир служебных отношений им гораздо более известны, чем иному ученому кандидату университета. И немудрено: если и случается им слышать серьезные разговоры, так они всегда касаются службы. К тому же самые увеселения их более или менее связаны с какими-нибудь официальными событиями, с отъездом в отпуск и возвращением из отпуска губернатора, с приездом ревизора, новых чиновников и т.п. "У нас нынешнюю зиму будет очень весело, -- сказала нам однажды губернская дама, -- назначен рекрутский набор!" Но служба только одною внешнею своею стороною вошла в жизнь губернских обществ, то есть мундиром, чином, орденом, местом, жалованьем, большею или меньшею продолжительностью занятий, грозою ревизоров, назначением новых чиновников, то есть новых членов общества, встречею главных начальников и трогательным прощанием с ними. Эти последние события обыкновенно сопровождаются обедами по подписке и заочным ругательством. Нередко, впрочем, на этих обедах пылкое и упоенное вином губернское усердие, не зная себе пределов, бьет тарелки, качает на руках всеми нелюбимого начальника и даже пускается вприсядку. Так, по крайней мере, было недавно при встрече губернатора в N... губернии. "Делать нечего, -- говорил мне, вздыхая, один уездный предводитель, -- надобно отправиться в уезд и приготовить ему такую же встречу; не дешево станет! А без того обижаться будет! "Вообще нельзя не подивиться той нравственной зависимости, той духовной подчиненности, с которой относится общество большей части губернских русских городов к главным начальникам края. Образ жизни последних оказывает сильное действие на образ жизни даже неслужащих членов общества. Если, например, губернатор расточителен, любит роскошь, увеселения, не совсем приличную свободу обращения с дамами и т. п., губернское общество мигом отразит на себе все вкусы и привычки его превосходительства. Его превосходительство, хотя бы и в высшей степени не пользовался искренним расположением жителей, тем не менее служит для них нравственным авторитетом и дает тон всему окружающему. Вообще в губернии чинопочитание доходит нередко до забвения всех заветных, личных, нравственных убеждений; чиновное самолюбие и тщеславие волнуют дамские сердца едва ли не сильнее, чем мужские. Зато злоупотребления служебные не возбуждают негодования; мечты об общем благе, желания полезной деятельности не тревожат душу...
Сердце сжимается при мысли о том, сколько молодых душ погибает в этой удушливой атмосфере! Впрочем не следует забывать, что слова наши не относятся ни к губерниям, в которых заведены университеты, ни к господам провинциалам, живущим по своим деревням. Само собою разумеется, что и в обыкновенном губернском городе встретите вы иногда людей достойных и умных, но они составляют исключение, сами постоянно чувствуют свое одиночество и вовсе не протестуют против современного направления провинциальных обществ. Мы говорим, собственно, о преобладающем характере общественной жизни в большей части русских городов. Итак, что же представляет нам эта общественная жизнь? С одной стороны: блестящую внешность, почти ни в чем не уступающую столичной, с роскошью, с публичною благотворительностью, мужскими и дамскими клубами, французским языком и светским воспитанием, -- внешность, заставляющую провинциалов гордиться собою и воображать, что они стоят чуть не на самой верхушке просвещения... С другой: незастенчивость помещичьего быта, откровенность барских вкусов и привычек, даже у дам и девиц, полнейшее отсутствие всякой духовной деятельности, ограниченность мыслительного горизонта, недостаток всякого иного стремления, кроме стремления к подражанию столичной великосветской суете; мелочность ежедневных интересов, полное незнание всех тех задач и вопросов, которые вырабатывает движение мысли в столицах, сплетни, переливание из пустого в порожнее, вялое и праздное препровождение времени, не освежаемое никаким чистым и честным влечением!
Да, эта пошлость, одуряющая, растлевающая, убийственная пошлость, эта мертвенность душевных движений, это безмолвие всех нравственных требований, эта снисходительность к неправде, это смотрение сквозь пальцы на всякие злоупотребления, это радушное панибратство с развратом и взяточничеством, это хлебосольство со всяким вопиющим пороком, будь он только в богатой и модной оправе... вот что, к сожалению, являет по большей части общественная жизнь русского губернского города! Немногие выдерживают борьбу с такою жизнью, тем более что в провинции эта борьба труднее, чем в Москве и Петербурге, где вам легче уединиться, где всегда отыщете вы людей одномыслящих, тогда как в провинции вам приходится бороться почти одному, без опоры и союзников. Большая часть молодых людей оканчивает совершенным примирением.
А ведь могло бы быть иначе! Если б провинция вместо того, чтоб быть рабскою копией с копии и подражать тем, которые в свою очередь подражают образцу чужеземному, -- постаралась сильнее скрепить свою связь с народным бытом, к которому она ближе, чем столицы, -- она могла бы получить важное значение в деле истинного русского просвещения. Если бы губернские жители вместо того, чтобы увлекаться блестящей пустотой столичной светской жизни, приобщились к общему движению человеческой мысли, в особенности той, которая стремится сделать нас людьми из обезьян и самостоятельными деятелями из жалких подражателей, если б, повторим, губернские жители были не чужды этого направления, они нашли бы около себя много полезного и благого дела. Провинциализм мог бы занять законное место в разработке всех особенных сторон многостороннего русского духа. Но и без этого требования, не всем доступного, провинциальные общества имеют гораздо более средств и удобств для всякой истинно доброй и прекрасной, хотя и скромной, деятельности, чем общества столичные, живущие как-то разрозненно. Самая эта полупатриархальность общественных и официальных отношений, весьма естественная в городе немноголюдном, это знакомство всех между собою, это легко приобретаемое значение дают возможность каждому из губернских жителей сделать добра на службе больше, чем иному немаловажному столичному чиновнику; разве не облегчается при этих условиях изучение края, разве нельзя было бы обратить эти стороны губернской жизни на полезное дело, на дружное общественное служение благу и истине?
Пусть же молодой человек, осужденный служить в губернском городе, не побоится борьбы, и пример его, Бог даст, подействует спасительно на многих; может быть, какой-нибудь мелкий отдаленный честный чиновник, до которого провинциальная молва шумно донесет весть о вновь появившемся честном человеке, ободрится и освежится дошедшими до него слухами и, уже утомленный, найдет в них новые силы и для своей безвестной, святой борьбы! Таким образом соберутся около него немногие честные люди и станут крепким союзом на дело добра и правды! В том-то и состоит выгода провинциальной деятельности, что она не остается незамеченного обществом, что в провинции легко приобретается влияние, легко распознать людей и отличить окончательно уснувших от способных еще к пробуждению. Пусть только не ленится молодой человек и не кладет оружия преждевременно, испугавшись тяжелой и долгой борьбы... Везде и всюду можно найти много серьезного дела, во всех положениях и званиях, а серьезный труд всегда благотворно действует на душу человека. Но пусть же ведает каждый, как опасна среда, в которой он живет, пусть сторожит свою душу, пусть найдет себе опору в труде, в просвещении, в чтении, в союзе честных людей, чтобы не увязнуть постепенно в тине общественной пошлости. Нет ничего опаснее пошлости. Она, как яд, проникает всю душу; все в душе мельчает, блекнет, грязнится, тупеет, расслабляется... Душа, утрачивая способность ныть и болеть по правде, замиряется с средой, ее окружающей, и становится почти недоступною исцелению!..
От всего сердца желаем, чтоб слова, внушенные горячим участием, не пропали даром для жителей провинций и в особенности для молодых людей, поступающих на службу в русские губернские города.
Впервые опубликовано: Аксаков И.С. Полн. собр. соч.: В 7 томах. М. -- СПб., 1886-1887. Т. 7. С. 750 -- 765.