Итак, мы сказали, что в нашем арсенале орудий для мирного гражданского дела крайний недостаток в людях честных и умных. Это не наша выдумка, а это доказывается всеобщими жалобами на безлюдье. Стоит только оглядеться кругом, чтобы убедиться в справедливости этих жалоб. Теперь представляется запрос на честность -- качество необходимое в деятелях низшего разряда, и на ум -- качество, необходимое для деятелей разряда высшего (предполагая, что честность в них уже имеется); а этими-то качествами мы и бедны.
При этом возникает вопрос: действительно ли мы бедны умом или же только беден наш арсенал и виноваты интенданты, которые не умели запастись вовремя даже тем количеством ума, которым все же располагает наше общество? Одним словом, можно ли судить по состоянию нашего арсенала об умственном состоянии нашего общества и воспользовался ли арсенал всеми теми средствами, какие представляет наша общественная среда? Собрал ли и привлек ли он к себе все, какие есть, "способности" (capacites) нашего общества, или же остается немало праздных и непризванных?
Наконец, по состоянию нашего арсенала и нашей общественной среды, или, лучше сказать, по степени ее духовной производительности, вправе ли мы заключать вообще о нашем народе, об умственной силе России?
На этот последний вопрос мы уже отвечали. Мы уже указали на ту неизмеримую разницу, ту поразительную противоположность, которая существует между умом нашего народа и скудным умом общества, между нашею народною силою и общественным бессилием, между гением неразвитых масс и бездарностью образованных единиц. Но, всматриваясь ближе, мы находим здесь еще два вопроса, две стороны дела: отношение народа к обществу и отношение общества к арсеналу общественных орудий гражданской и преимущественно официальной деятельности. Если наш общественный умственный и духовный уровень вообще невысок и стоит ниже народного духовного и умственного уровня, или, вернее сказать, ниже того уровня, который должен был бы возноситься над уровнем народных масс, невежественных и неразвитых, но так богато наделенных всеми духовными дарами, -- то, с другой стороны, нельзя не сознаться, что, каково бы ни было умственное развитие нашего общества, оно все-таки богаче нашего арсенала. Оно все же обладает в своей среде способностями, которые не принадлежат к официальному списку ресурсов, состоящих в распоряжении нашего гражданского арсенала.
Итак, наш органический умственный прогресс совершается в обратном движении: чем выше, тем ниже и слабее; чем ниже к почве, тем выше, тем плодотворнее и крепче; постепенность этого обратного прогресса выражается простым народом, обществом, чиновничеством всех разрядов. Наше чиновничество, разумея тут вообще гражданских деятелей, стоит, за немногими исключениями, вообще ниже нашего общества, жалующегося на безлюдье. Если б оно стояло выше, не было бы места и жалобам; общество, в свою очередь, стоит ниже того рода, которому должно служить выражением и которого почти вовсе не выражает.
В подробнейшее изыскание причин такого странного отношения общественного умственного уровня к народности мы входить не будем. Мы уже указали на слабость органической народной силы в нашем общественном развитии, на ту малую долю участия, которое имеют в общественном воспитании наши народные начала, на отчужденность нашего общества от народа. Прежде времени и благодати, насильственным мерам выгнанный из земли стебель, питаясь не столько соками родной почвы, сколько соками всюду навезенного разнородного назема, щедро наложенного на почву, вытянувшийся не в меру, лишенный свежего воздуха и естественного орошения, замененных воздухом тепличным и орошением искусственным, сочиненным, -- такой стебель не может иметь ни силы, ни крепости, ни понесть здорового плода. Говорить снова о перевороте Петра, нарушившем правильность нашего органического развития, было бы излишним повторением. Мы могли бы кстати, говоря об уме, припомнить слово, приписываемое Кикину, хорошо характеризующее наше умственное развитие. Предание рассказывает, что Кикин на вопрос Петра, отчего Кикин его не любит, отвечал: русский ум любит простор, а от тебя ему тесно. Может быть, это предание совершенно неверно, -- г-н Устрялов даже совершенно отрицает подлинность этого факта, но здесь сила не в факте, а в самом предании. Мы могли бы упомянуть здесь и о том порядке, заведенном Петром, в силу которого ум миллионов остается бесплоден для общества, для правительства, для всей страны, -- но все это повело бы нас слишком далеко. Нам достаточно заявить и утвердить то положение, что наше общественное "безлюдье", общественное "бессилие", общественная гражданская "неспособность" должны быть отнесены к вине русского народа, умного, сильного и вполне способного.
Обращаясь затем к отношению общества к нашему гражданскому арсеналу и изыскивая причины безлюдья в наших административных сферах, мы должны указать сперва на безлюдье самого общества вообще, во-вторых, на те препятствия, которые мешают администрации пользоваться даже теми немногими ресурсами, которые имеются в обществе; в-третьих, наконец, на то странное перерождение, которое совершается в деятелях, поставляемых от общества, по мере их сближения с официальною сферою.
Очевидно, что общество, находящееся к народу в тех отношениях, на какие мы указывали, не в состоянии, кроме немногих исключений, воспитать вполне доблестных и разумных граждан. За всем тем есть и исключения, есть, наконец, люди, если и не вполне отвечающие нашему народному идеалу, но все же и умные, и способные. Но они нередко, и даже большею частью, не находят себе доступа в сферы высшей гражданской деятельности, благодаря табелю о рангах и некоторым административным предрассудкам. Нет сомнения, что табель о рангах и эти предрассудки уступят со временем место более разумному воззрению на способ удовлетворения административной потребности в людях, -- и тогда, конечно, окажется способных людей более чем ныне, но покуда все эти предрассудки продолжают существовать, хотя и не с прежнею силой. К числу их принадлежит, например, понятие о нравственном преимуществе военных чиновников пред штатскими или о всесторонней способности к занятиям по всем отраслям администрации людей, носящих военный мундир и эполеты. Известно, что еще недавно молодому офицеру, особенно гвардии, бывали открыты все пути государственной деятельности, если после десятка лет гвардейских упражнений в С.-Петербурге он успевал достигнуть высшего из адъютантских званий. Вообще гораздо выгоднее, гораздо легче было сделаться участником высшего государственного управления ловкому, хотя и ничему не учившемуся гвардейскому офицеру, нежели ученому кандидату или магистру университета, трудящемуся на штатской службе. Если, жалуясь на безлюдье, мы проследим карьеру людей, у нас действующих, то окажется, что мы нисколько не преувеличили, и эти чисто теоретические замечания имеют важность практическую немалую.
Но нельзя не сознаться затем, что официальная среда имеет у нас странное свойство до такой степени отрешать людей от живой действительности и от самой общественной среды, что они теряют нередко и ту способность, ради которой их выдвинуло вперед само общество. Живая струя народности все же проникает, хотя и слабо, в жизнь нашего общества, но при переходе из общественной в официальную сферу даже и эта струя большею частью оскудевает. Всякий из нас замечал то странное явление, что человек, живший, так сказать, под одним кровом со всеми прочими, неслужащими смертными, знакомый с их потребностями, а также со всеми видными снизу, но невидными сверху недостатками администрации, наконец, точно также порицавший администрацию за "незнание России", за неведение практической жизни и "народного духа", -- что этот человек, поступив на службу и подвигаясь выше в гражданской иерархии, точно так же теряет смысл действительности, становится если не во враждебное, то в постороннее отношение к обществу и как будто тупеет. Говоря о безлюдье, мы не можем не вспомнить, что ведь не безлюдьем же была вся эта масса служащих людей при начале своей деятельности или в свои молодые годы. Что же с ними сделалось, куда девался, куда девается, спросим мы опять, ум в России, доходя до тех пределов, где именно он-то и нужен? Это, как мы уже сказали, свойство самой среды, -- ее бюрократической, отрешенной от жизни атмосферы и полнейшей безответственности деятелей пред обществом. Общество и администрация у нас как два лагеря, как два разобщенных мира, из которых первый находится к другому в каком-то подчиненном, если не во враждебном отношении. Нельзя сказать, чтобы люди, переходящие из одного мира в другой, из общества в среду официальную, непременно беднели умом и смыслом, -- хотя и это случается от разобщения с живою действительностью, -- но у них переменяется оптика, и предметы представляются им уже иначе, чем прежде.
С которого чина совершается эта метаморфоза или с которого места? С чина большею частью генеральского и с места большею частью такого, которое дает в руки власть, налагая вместе и ответственность пред высшим начальством за употребление власти. Обращаем внимание наших читателей на это постепенное превращение, постигающее наших лучших людей в их служебной карьере. Часто, слушая жалобы на недостаток людей или на неспособность наших деятелей, нам приходит в голову, что если бы жалующийся сам вступил в круг этой деятельности, то через несколько лет он подвергся бы общему со всеми упреку в неспособности, в непонимании России и народного духа, в незнании жизни и был бы отчислен к безлюдью!