Опять нет никаких решительных известий из П<етер>бурга! Делать нечего, существуй до воскресенья! Благодарю вас, милый отесинька и милая маменька, за присылку денег. Я, впрочем, мог бы обождать их и до приезда Оболенского. От последнего получил я вчера письмо: сведений никаких он не имеет, а потому, вероятно, и не пишет вам: все ждут какого-то ответа моего! Обол<енский> выезжает из П<етер>бурга 19-го марта и 21-го или 22-го будет в Москве. Он описывает мне свидание свое с Самар<иным>, Попов<ым> и Смирновой и очень ими доволен за меня, видя в них искреннее участие и понимание. Муж Смирновой уволен от должности1, и это очень расстроило Алекс<андру> Осиповну, хотя она и хладнокровно, по-видимому, об этом рассуждает2. -- Работаю я по-прежнему, но работы еще так много, что еще не могу закричать: берег! Просто кажется, что никогда не будет конца этим занятиям. Новостей здесь нет никаких, кроме того, что вчера было открытие памятника в Костроме "поселянину Сусанину"3. Памятник этот выстроен на подписную сумму, собиравшуюся лет 20; осталось денег лишних 2500 р<ублей> сер<ебром>. Костромское дворянство думало, думало, что делать с этими деньгами? Выстроить богадельню, воспитывать на эти деньги бедного мальчика в гимназии и проч. -- все это им не понравилось, и они решили деньги эти съесть и съесть на славу: выписали припасов из П<етер>бурга и из Москвы, пригласили едоков из Яросл<авской> губернии и вчера ели. Посылаю вам сочиненный и напечатанный в Костроме церемониал, очень забавный. -- Я, если выпустят меня в отставку, вовсе не намерен, по крайней мере, скоро вступать в службу. Право, я так устал, что мне все грезится Малороссия, тепло, чистый хутор, малороссийское сало, лень и проч. Если же я буду искать службы собственно для средств существования, то я постараюсь достать себе то место, которое занимает теперь Клементий Россет, т.е. чиновника м<инистерст>ва финансов4, объезжающего свеклосахарные заводы в России! Совершенно с Вами согласен, милый отесинька, насчет того, что Вы пишете в последнем письме Вашем об элегиях Дмитриева, хотя, впрочем, не оценил их так высоко в художественном отношении5. Не знаю, чем тут оскорбились Кошелев и Соловьев? Разве за русскую зиму и жизнь зимою в сызранской глуши? -- Я же вполне сочувствую впечатлениям Дмитриева. Русская зима! Подумать страшно! И нынче, хоть и половина марта, а на дворе вьюга!

Прощайте, милые мои отесинька и маменька, больше вам не пишу, потому что некогда. Цалую ваши ручки, обнимаю Константина и всех милых сестер. Будьте здоровы и спокойны.--

Ваш Ив. А.

Очень, очень вам благодарен за то, что вы так аккуратно мне пишете!

125

19 марта 1851 г<ода>. < Ярославль. > 1

Письмо ваше, милый мой Отесинька и милая моя маменька, получил. Как рад я за Вас, милый мой отесинька, что Вы можете уходить хоть в записках в мир природы2. А я вчера вышел подышать свежим воздухом и перепугался. Так завеяло весной, так возмутило, подняло со дна все мучительные стремления, что мне страшно стало поддаться им, и я опять за работу.

Посылаю вам письмо Гриши с припиской даже Марьи Алекс(еевны). Разве Вы боитесь, милый отесинька, моей отставки?3 Вы боялись других последствий, а не отставки4. Гриша все путает, и только томят они, и он, и все эти друзья меня своею неуместною проволочкою, своими неудачными советами. Я написал Грише, что прошу только об одном: немедленно доложить мою просьбу об отставке м<инист>ру, и если через 10 дней не получу от Гриши удовлетворительного ответа, то пошлю письмо Гвоздеву такого содержания: "М<илостивый> г<осударь> Ал<ександр> Ал<ександрович>. -- Принося Вашему пр<евосходительст>ву искреннюю благодарность за участие Ваше, о котором неоднократно писал мне брат мой, состоящий при м<инистерст>ве, я, по известным мне причинам, тем не менее покорнейше прошу Ваше пр<евосходительст>во доложить мою просьбу об отставке его сият<ельст>ву г<осподину> министру"5.

Одобряете ли Вы это письмо? Я писал Грише, что хочу иметь дело не с Гвозд<евым>, а с м<инист>ром, что хочу, чтоб м<инист>р знал, что ответом моим на письмо ко мне была просьба об отставке; хочу, чтоб он видел, что не возгласы и не клики изъявленная мною потребность нравственного отдыха; что точно терпит душа моя от службы, что, наконец, служить могу и хочу я на условиях не просто чиновнических. А Гриша советует мне, на основании уверений, от Гвоздева частным образом через него сообщаемых, отказаться от своей бумаги! Пусть доложат м<инист>ру. Если он не захочет меня выпустить, то вызовет для личных объяснений; если же выпустит, не поморщась, так тем лучше для меня, что я не оставался долее в службе. Чем же доказывается эта оценка м<инистерст>ва: на меня как на рабочую лошадь взваливают работы, после 2-х летнего томления не выпускают даже в отпуск, места и жалованья не дают. -- Вопрос о пользе для меня собственно решен. -- Признаюсь, как несносны делаются эти друзья, кроме Оболенского6, которого письма -- истинная отрада, хотя он очень огорчен и расстроен за меня. --

Я, впрочем, отвечал Грише дружески и даже Марье Алекс<еевне> просил передать благодарность за ее участие и совет; Вы, пожалуйста, ничего об ней ему не пишите.