Середа. 2 часа пополудни. < 2 апреля 1852. Москва > 1.
Не знаю, что будет со второй, но первая половина вашего гаданья исполняется, милый отесинька и милая маменька. Пирушка, интриги и пр. в ходу: не знаю только, кому будет обман и не соврут ли карты. Константин и Люба вам, вероятно, описывают все подробно, что П<етр> А<лександрович> Бест<ужев> сух в обращении. -- Это я видел сам (вчера вечером попозже Хом<яков> дал нам знать, что Самарин приехал к нему2, мы пошли и видели там П<етра> А<лександровича>). Впрочем, еще никакого решительного вывода из этого вывести нельзя. -- Дядя Арк<адий> Тим<офеевич> собирается ехать к вам, как скоро дорога от Рахманова сделается проездною, также и Годеин, которого я видел и которому отдал Вашу книгу. Арк<адий> Тим<офеевич> отлагает свой отъезд за Волгу, хочет доехать до Рахман(ова) в дилижансе, в Рахманове его возьмет высланный нами экипаж, и из Абрамцева он поедет в своем тарантасе на наемных лошадях; впрочем, он даст об этом знать заранее. Саша Акс<аков> здесь3 и в субботу едет опять в П<етер>бург. Он никогда не предполагал ехать к нам в Абрамц<ево>; мы его еще не видали. -- Арк<адий> Тим<офеевич> сказал мне, что Перфильев просит 5 экземпл<яров> для раздачи (т.е. для продажи) своим знакомым. -- От Вашей книги все в восторге, и многие покупают, не дождавшись от Вас экземпляров, напр<имер>, Ефремов4. -- Мундштучок вам посылается. Калоши я отдал в починку за 40 к<опеек> сер<ебром> и очень рад, что нашел мастера-немца, который не только чинит, но и делает превосходные калоши (лучше всех мною виденных) от 2-х до 2 р<ублей> 50 к<опеек> сер<ебром> за пару. -- Какова погода! В Москве опять появились сани. -- Константин совершенно спокоен, к удивлению моему, начинает всем этим скучать и желает только, чтоб опять его развязали5. -- Нынче я отдал один экземпл<яр> Годеину; Константин отвез экземпл<яр> Загоскину и княгине Горчаковой6. Погодина, говорят, нет в Москве. По случаю ужасной погоды и необходимости отослать лошадей я теперь дома; впрочем, и пролетка так мала, что в шубах никак двум и присесть невозможно. -- Получил из Яросл<авля> 20 р<ублей> сер<ебром> за мамоновские портреты7. Обедаем мы у дяди; после обеда Констант<ин> хочет сходить к Хомякову, а вечером мы отправим8...
138
Пятница. Апр<еля> 4-го 1852 г<ода>.
Утро. < Москва > 1.
Собираемся сейчас к Погодину, милый отесинька и милая маменька, от которого вчера получена была (в ответ на записку Константинову) предружеская записка вместе с билетом на "Москвитянин". -- Вашей книги2 роздал вчера в комиссию еще 60 экземпляров. Лавки стали отпирать только с середы и то на несколько часов, а потому продажи большой не было еще, но вчера вечером явился ко мне посланный от Улитина3 с 15 р<ублями> сер<ебром> за 10 экземпляров новых, которые он покупает независимо от тех 10, находящихся у него на комиссии. -- Нынче же поеду к Томашевскому. -- Пожалуйста, милый отесинька, ведите счет аккуратный расходу книг. Лист мой, в котором я начал его записывать, остался у Вас. Итак: 60 отдано еще на комиссию (еще 10 -- Наливкиной, еще 20 -- Ратькову4, еще 20 -- конторе "Москвитянина" и 10 -- Готье); 10 продано, 10 отослано к Томашевскому. Из лиц, не помещенных в Вашем списке, отдал я 1 экземпл<яр> Горчаковым5 и 1 экземпл<яр> Авд<отье> Петр<овне> Елагиной, ибо экземпляр, подписанный Вами, неизвестно куда пропал. Да еще экземпляра три пришли к Вам для Воейковых6.--
Из разговора своего с Хом<яковым> Константин узнал, что Хомяков ничего не говорил с Бест<ужевыми> о его деле7 и всего на все со времени 1-го моего разговора ограничился однажды личным намеком на Конст<антина>, верный в этом случае данному мне обещанию. Теперь недоумение и смущение Б<естуже>вых очень понятны, особенно при елагинских внушениях8. Хомяков очень дружески поговорил с К<онстантином>, объявив, что он очень хорошо понимает, что Конст<антин> не мальчик и что ему жить здесь и бить баклуши не приходится, но и теперь он взялся переговорить положительно и решительно только от себя. Все приняло опять более ясный, простой и прямой характер. Во всем этом действует сам Константин: я не вмешиваюсь и не тороплю его. Вы видите, что разговор мой с Хомяков<ым> не имел почти никакого значения. -- Публикация от Базунова повторится на Фоминой неделе9.
Прощайте, милые мои отесинька и мам<енька>, цалую ваши ручки, обнимаю сестер. К Кошелеву почта отходит только завтра. Будьте здоровы и совершенно спокойны. На дворе нынче стужа при жарком солнце!
Муравьев уехал10 еще во вторник утром (а мы приехали вечером) и увез с собой экземпл<яр> для отдачи Смирновой. Поэтому напишите к ней и объясните, каким образом это случилось.
Весь ваш Ив. Акс.