Вчера после дождей поднялся такой холодный неистовый ветер, какого я решительно не помню. Бывают сильные внезапные вихри, но этот ветер продолжался не слабея часов десять сряду. Он наделал много вреда в городе. Если он дует с такою же силой и в Черном море, то беда, беда кораблям! К утру ветер приутих, и мороз настоящий, сам мороз, а не предтеча его, оковал землю. Взглянув в окно, я увидал, что это уже не утренничек {Опять поднялся ветер, и все небо заволокло: как бы не пошел снег.}. Я думаю, что зима близка. Для меня это не совсем выгодно: мне хочется непременно доехать в своей нетычанке, и чтоб не бросать ее здесь, и чтоб соблюсти экономию, потому что по этому тракту Студзинского, кроме двойных прогонов6, берут рублей 15 сер<ебром> и более за повозку. -- Я намерен между прочим по возвращении перечитать все, что было замечательного в журналах в течение этого года. На какой журнал подписались вы на 1855 год? Я советую подписаться на "Современник"7. --
Прощайте, милый отесинька и милая маменька. Ах, как бы желал, чтоб это письмо было последнее! Покуда еще цалую ваши ручки заочно, обнимаю Константина и всех сестер. Будьте здоровы. Теперь уже недолго во всяком случае.
1855
178
Суббота 18 февр<аля> 1855 г<ода>, < Москва >.
Пишу вам, милый отесинька и милая маменька, на всякий случай; я сам предполагаю выехать, если не нынче, так завтра, разве что-нибудь особенное задержит. Вот вам перечень московских событий со времени отъезда Константина. Ермол<ов>1 получил официальное уведомление от П<етер>бургского губ<ернского> предв<одителя> дворянства, что он выбран единогласно и что депутация уже готова ехать к нему: это положительно достоверно; Ермолов благодарил и отвечал, что он уже выбран Москвою2. В четверг разнесся слух в Собрании, что Ермол<ов>, которому дали знать частным образом, что государь согласен на его избрание, приедет благодарить дворян: мигом съехалась вся Москва на это зрелище, но, узнав, что все это вздор, тотчас же разъехалась. Нынче последний день Собрания, заседающего и утром и вечером; если он не будет нынче (потому что формального утверждения еще не получено), так Москва и не увидит его в Собрании: дворянство разъедется. -- В Дмитровском уезде большую часть офицеров заместили охотниками3, так что ни Константину, ни Пальчикову не пришлось и баллотироваться4. Впрочем, Константин поставлен в списке дворян, подлежащих баллотировке вследствие его письма, хотя Трегубов5 и объявил всему столу, что ему нельзя будет дать офицерского звания по неимению чина. Тем не менее это произвело некоторый эффект, и Алекс<андра> Ник<олаевна> Бахметева6 с ужасом спрашивала меня, также как и другие дамы, точно ли Конст<антин> идет в ополчение; я отвечал, что он указал на себя и изъявил согласие в случае выбора, и успокоил их надеждою, что его не выберут как бесчинного. Что же касается до меня, то, узнав, что впоследствии мудрено будет поступить в ополчение, и предполагая, что легче будет мне занять желаемое место в звании ополченного офицера, чем со стороны, я записался прямо охотником в Серпуховскую дружину к графу Ив<ану> Петр<овичу> Толстому и уже отдал свои документы; таким образом вы можете признавать меня прямо штабс-капитаном ополчения7. Когда получатся все утвержденные списки из военного м<инистерст>ва, будем шить и наденем мундир. Ив<ан> П<етрович> Толстой сам никогда не был в военной службе; мы с ним старые знакомые и некоторое время вместе служили в Сенате: он был обер-прокурором, я -- обер-секретарем; я убежден, что меня не оставят в строю, а возьмут в штаб, если даже я и не займу известной вам должности. Впрочем, пусть будет то, что будет. Я-таки на полчаса задумался серьезно перед тем, как отдал свои документы.
Вчера вечером Годеин назначил мне свидание. Несмотря на его истинно горячее, смелое участие, переговоры его не имели большого успеха8, т.е. обещание не дано, неизвестно, как и что будет, будет ли надобность в такого рода должности и т.п. пустые причины, объясняемые, впрочем, тем, что еще официального утвержд<ения> не получено. Не знаю, что скажет мне Казнач<еев> нынче, у которого я был и который еще до сих пор все не успевал говорить. Его мнение более уважается, чем Годеина; впрочем оба они (Год<еин> и Казнач<еев>) уже виделись и переговорили между собою. Если никакого положительного удостоверения не получу, то оставлю свой адрес в деревне Толстому и поручу ему уведомить меня письмом, когда надо будет приехать. -- Первый лист Вашей книжки уже отпечатан совсем9, очень кстати, что мне удалось продержать корректуры при Трушковском, который этим делом никогда еще не занимался. Он перешел в другой этаж: No 17 (нумера Сабуровой): комната того же объема, только повыше, а потому и не так уже невыносимо душно. -- Прощайте покуда, милый отесинька и милая маменька, будьте здоровы, цалую ваши ручки... Обнимаю Константина и всех сестер. Трушковский вам кланяется. Левшин отказался, и на его место (начальника дружины) поступил Леонид Голицын10. -- Кажется мне, что я вас предупреждал о своем намерении записаться в ополчение; во всяком случае это самый верный способ достигнуть какого-либо места, имеющего связь с деятельностью современною.
179
Четв<ерг> 24 февр<аля> 1855. Москва.
Казначеев хочет меня везти завтра к Ермолову, милый отесинька и милая маменька. Хоть я этому и не совсем рад в том отношении, что Казначеев смотрит на меня вовсе не как на лицо самостоятельное, имеющее некоторую литературную известность, а как на молодого чиновника, нуждающегося в протекции, но, с другой стороны, признаю это полезным и даже необходимым для успеха. Хотел было я предварительно послать Ал<ексею> П<етровичу> сборник, "Уголовную палату", записки о расколе1 и пр., но решился не посылать: пожалуй, это все еще помешает. -- Я решился также твердо держаться одного и именно теперь: намерения моего служить в ополчении. -- Вы, разумеется, жаждете вестей. Большая часть из них такого содержания, что писать о них было бы нескромно... Впрочем все заставляет надеяться, что под новым правлением мы "благоденственно поживем". Говорят, что уничтожается 3 отделение2 и тайная полиция, что Строганов будет министром нар<одного> просв<ещения> (последнему я не совсем рад)3. Между прочим, Австрия посылает с визитом de condoleance {Соболезнования (фр.). } эрцгерцога в П<етер>бург4, а в вознаграждение за услугу, оказанную ей в 1849 г<оду>5, сохраняет за каким-то полком название полка государя Николая Павловича! И воображает, что расквиталась! Людовик Наполеон наложил траур на 6 недель6. -- Погодин еще не уехал7. Не знаю, что именно говорил ему Константин, но Погодин поразил меня тоном нежности и задушевного уважения, с которым он отзывался о Константине) и о последнем своем с ним свидании, уважения как к человеку благоразумному. Посылаю вам письмо мое. Оно было сначала написано к Ал<ександре> Осип<овне>, но я переделал его и посылаю Оболенскому8. -- Прощайте, милые отесинька и милая маменька, будьте здоровы, цалую ваши ручки, обнимаю Константина и сестер. Не думаю писать вам в субботу, думаю сам приехать.